Римская история и Плутарх - Алексей Борисович Егоров

и, вероятно, откупа, который он (как сенатор) мог вести через подставных лиц[237]. Согласно Плутарху, стартовый капитал Красса составлял 300 талантов (7,2 млн сестерциев), а к 55–54 гг. он достиг 42,6–45 млн денариев (160–180 млн сестерциев) (Plut. Crass, 2; Plin. N. H., XXXIII, 1). Это было самое большое состояние в Риме.

Масштабы были действительно фантастичны. По подсчетам Т. Моммзена, в очень благополучном 62 г. в казне было 200 млн сестерциев, а походы Помпея увеличили ее еще на 85 млн. Военный бюджет достигал 70–80 млн, на программу строительства флота или снабжения Рима зерном уходило 30–35 млн[238]. Деньги Красса стали важным фактором римской экономики, и сам мультимиллионер мог позволить себе находиться вне партий (Dio, 37, 50 — δια μέσου έχώρεσεν; Sall. Hist., III, 48). Похоже, что Красс значительно опережал даже таких олигархов, как Лукулл, Помпей, Квинт Гортензий и Домиций Агенобарб, равно как и нуворишей — коррупционеров типа Верреса[239]. Имея такой огромный капитал, Красс мог не только занять ключевые позиции политическом и финансовом мире Рима, но и бросить вызов «собратьям по классу» и управляемому ими государству. Похоже, именно это он и решил сделать.

Исследователи достаточно много писали об участии Красса в Спартаковой войне. Отметим, что его действия оказались очень эффективными, и, в этом плане, Красс действовал на уровне лучших полководцев своего времени, Метелла, Помпея, Лукуллов и Сервилия. Выбор Красса был не только его волей, он был естественен со всех точек зрения. Все вышеупомянутые полководцы воевали в провинциях, а военачальники «второго» уровня, консулы 72 г., Л. Геллий и Гн. Корнелий Лентул, равно как и проконсул Г. Кассий Лонгин, были разбиты Спартаком, показали свою неспособность справиться с ситуацией. В Риме прекрасно понимали опасность войны и ее масштабы, и Красс был, вероятно, единственным вариантом командующего.

Спартак столкнулся не с мощью Рима, а с достаточно слабым государством, пережившим катастрофу 80-х гг. и находившимся в состоянии крайнего военного напряжения: в 74 г. римляне выставили 33, в 73 г. — 38 легионов (вдвое больше, чем в худшие периоды Второй Пунической войны), в 72 г. напряжение возросло до 42 легионов, что приближалось к ситуации гражданской войны 83–82 гг.[240] Это были действительно последние резервы республики. Наконец, армия Красса, достигшая 10 легионов, была, возможно, самой большой сражающейся армией: две армии в Испании насчитывали 13–14 легионов (войска Метелла и Помпея), а Лукулл на востоке имел 8. Картина тотальной войны, нарисованная выдающимися писателями-романистами, Р. Джованьоли и Г. Фастом, явно ближе к истине, чем описания античных авторов, не желавших показывать подлинные масштабы «позорной» войны с рабами. Не в меньшей степени, чем Помпей, Красс мог претендовать на роль «спасителя Рима».

Красс действовал крайне жестоко, но эта жестокость была достаточно обычна на фоне действий римских полководцев, а восставшие рабы не считались «воюющим противником», на которого распространялись хотя бы какие-либо правила. Его соперник Помпей вел себя точно также (Plut. Pomp., 21), аналогичным образом действовали Сервилий в Исаврии (Sall. Hist., II, fr. 87) и Метелл Критский во время операции против критских морских разбойников. Явно оправдывая жестокости римлян, Саллюстий описывает аналогичные действия восставших в Кампании, Лукании, Ноле, Мегапонте и Фуриях (Ibid., III, fr. 96, 98), но полностью отрицать эти факты, наверное, невозможно.

С 70 г. начинается поворот. Армии Красса и Помпея, стоявшие у города, были распущены. Помпей получил триумф, Красс — овацию (Plut. Crass, 11). Несмотря на неравенство наград, общество оценивало их заслуги примерно одинаково. Некоторые ученые полагают, что Рим был на грани новой гражданской войны[241], другие, видимо, более правомерно полагают, что таковой угрозы все-таки не было.

70 г. стал временем «мирной революции» против сулланской системы. По сути, это было всеобщее движение, объединившее остатки марианцев, популяров и «умеренных»; Суллу ненавидели жители Рима, италики и провинциалы, а к власти пришли сулланские военные, готовые на компромисс с оппозицией, чтобы спасти систему. Среди сторонников реформ оказались не только Красс и Помпей, но и другие военные (Геллий, Лентул и др.). Главными итогами революции стали восстановление власти трибунов (Plut. Pomp., 21; Vell., II, 32; Liv. Epit., 97), новый ценз, впервые учитывающий «новых граждан» и зафиксировавший их огромное увеличение[242], закон Аврелия Котты о судах и первые удары по сулланской коррупции (чистка сената и дело Верреса).

Хотя Красс стал одним из гарантов «революции», он был гораздо менее активен, чем Помпей. Похоже, его больше беспокоили отношения с соперником. Красс поддержал главный закон Помпея о восстановлении трибуната (Cic. De leg., III, 22; 26; Plut. Pomp., 22), после чего совместных акций не было, между консулами произошел конфликт. В конце концов, они примирились (Plut. Crass, 12; Caes., 19; Pomp., 23), но все же их пути разошлись. События 70 г. происходили скорее по «сценарию» Помпея: наиболее одиозные реформы Суллы были отменены, но основы системы сохранились, а Помпей стал главным полководцем республики и «символом» революции. Красса это не устроило.

Встает вопрос, почему? По большому счету, он был чужим среди сулланцев, не будучи связан ни с кланом Метеллов, бывших аристократическим ядром сулланцев, ни с военными, центром которых все больше становился Помпей Магн. Позже Красс столкнулся и с Катулом, лидером сулланского сената и, вероятно, главным идеологом режима.

Впрочем, похоже, что умный и вдумчивый наблюдатель, Красс отчетливо увидел перспективу скорого краха сулланского и постсулланского Рима, а, будучи деловым человеком, не хотел делать ставку на «неперспективный» режим. С азартом биржевого игрока Красс поставил на оппозицию и, в конечном счете, выиграл. Спартакова война могла сыграть известную роль: современные исследователи склонны видеть в ней не просто восстание рабов, но одну из форм все того же движения «бедной» Италии против «богатой», и даже неким продолжением Союзнической войны. Похоже, что это понимал и Красс. Едва ли стоит подозревать мультимиллионера в сочувствии беднякам, а в разгроме Спартака он, несомненно, видел «выполненный долг» и шанс к личному выдвижению. Тем не менее, Красс должен был ясно видеть гибельность борьбы «двух Италий». Помочь это понять помогли и новые союзники.

Первым из них стал Цезарь. Известную роль должны были сыграть старые политические связи и семейные отношения, а Т. Моммзен относит их альянс ко времени «мирной революции» 70 г.[243] Так или иначе, можно сказать одно: союз возник задолго до Первого триумвирата и был весьма прочен, выдержав испытание временем и обстоятельствами. Первым известным нам его проявлением были события 66 г.

В этом году Красс выступил в защиту одного из ведущих популяров в 70-е гг. Г. Лициния Макра, известного историка и активного участника борьбы за восстановление трибуната. После претуры в 68 г., Макр (несомненно, без