Праведники / грешники русской смуты. Книга 1. Самоубийство империи: Террористы / министры - Анджей Анджеевич Иконников-Галицкий

«Смуты и волнения в столицах и во многих местностях Империи Нашей великой и тяжкою скорбью переполняют сердце Наше. Благо Российского Государя неразрывно с благом народным и печаль народная – Его печаль». Так начинается текст знаменитого манифеста. Прочувствованный тон вступления глохнет в велеречивом пустословии официозной речи: «Великий обет царского служения повелевает Нам всеми силами разума и власти Нашей стремиться к скорейшему прекращению столь опасной для государства смуты…» Длинный абзац заканчивается неприметной полуфразой: «признали необходимым объединить деятельность Нашего правительства». Далее – три пункта о том, чем же должно заняться это самое правительство:

«1) Даровать населению незыблемые основы гражданской свободы на началах действительной неприкосновенности личности, свободы совести, слова, собраний и союзов.

2) Не останавливая предназначенных выборов в Государственную Думу, привлечь теперь же к участию в Думе… те классы населения, которые ныне совсем лишены избирательных прав…, и

3) Установить как незыблемое правило, чтобы никакой закон не мог восприять силу без одобрения Государственной Думы, и чтобы выборным от народа обеспечена была возможность действительного участия в надзоре за закономерностью действий поставленных от Нас властей».

И итог, как заклинание: «Призываем всех верных сынов России вспомнить долг перед родиной, помочь прекращению сей неслыханной смуты…»

Под этим текстом государь император поставил подпись 17 октября 1905 года в пять часов пополудни, в Петергофе, в его «собственной» части – Александрии, в кабинете любимой своей приморской дачи. (Мемориальное здание не сохранилось: оно сгорело во время Великой Отечественной войны, а руины его взорваны по решению какого-то советского начальственного самодура.) Через два-три часа о свершившемся знали в Петербурге. Наутро о Манифесте трубили телеграфные агентства всего мира. Его полный текст на крыльях газетных страниц разлетелся по России. Грамотные прочитали, неграмотные услышали. Восприняли по-разному.

Московская городская дума сочинила постановление, выдержанное в стиле до боли знакомом. Что, мол, «с чувством глубокого удовлетворения выслушав Манифест от 17 октября… усматривает в этом великом акте залог дальнейшего свободного развития… и приносит от имени отныне свободного населения Москвы благодарное чувство своему монарху». Прилагательное «свободный» употребляется два раза, ровно столько же, сколько в манифесте – существительное «свобода».

Радикальные либералы, объединившиеся в партию конституционалистов-демократов, Манифесту возрадовались, но по указке своего вождя и учителя Павла Николаевича Милюкова стали в прибавку к свободам требовать всеобщего равного избирательного права, да еще и Учредительного собрания на закуску. «Это – новый этап борьбы», – провозгласил сам Милюков своим профессорским голосом – конечно же, на очередном политическом банкете.

Любопытное совпадение: в тот же день, 17 октября, вышел первый номер «Известий петроградского Совета рабочих депутатов», органа самопровозглашенного, взлелеянного боевой социал-демократией. Душа и острое перо ультрареволюционной газеты – внефракционный социал-демократ (то есть, ни большевик, ни меньшевик) Лев Троцкий. Он тут же выплеснул пламенный гнев по поводу Манифеста на страницы «Известий»: «Дана свобода собраний, но собрания оцепляются войском. Дана свобода слова, но цензура осталась неприкосновенной… Дана неприкосновенность личности, но тюрьмы переполнены заключенными… Дана конституция, но оставлено самодержавие. Все дано – и не дано ничего».

Огромным массам народа, крестьянам, рабочим, мастеровым, дворникам, кухаркам, лавочникам, бродягам, солдатам и каторжникам, неинтересны были политические тонкости формулировок царского Манифеста. В нем они вычитали трижды повторяемое слово «смута» и дважды – «свобода». И принялись действовать, исходя из этой арифметики.

По ступеням несчастий

Но мудрые головы во власти, «хорошо информированные» журналисты и те, кого сейчас именуют политологами, а тогда, за неимением термина, называли салонными болтунами, прочитав Манифест, увидели в нем акт отречения самодержца в пользу одного-единственного вельможи. Того, о ком шепотом говорили как о «диктаторе», «сегуне», «великом визире» при бессильном императоре. Того, кому готовы были даже приписать хитроумную организацию революционного тайфуна – от январского Кровавого воскресенья до грандиозной Октябрьской стачки. Речь о Сергее Юльевиче Витте.

Путь Витте к этой вершине пролегал через грязь интриг, был забрызган кровью соратников и соперников. Несчастья России становились для него этапами карьеры.

Несчастье первое: 1881 год. Убили Александра II; в обществе – страх, в правительстве – неуверенность. Деятельные честолюбцы из тех, что помоложе, решают: пора гнать стариков, окружавших убитого царя, а его преемника брать под опеку. Создается «Священная дружина», организация полузаговорщицкая, полуохранительная, с сильным масонским душком. Один из ее вождей – граф Илларион Воронцов-Дашков, в прошлом адъютант цесаревича Александра Александровича, нынешнего императора. Когда-то Илларион служил на Кавказе, увлекался спиритизмом. Вызывала мертвецов самая загадочная дама тифлисского светского общества, будущая основоположница теософии, Елена Блаватская. В таинственных сеансах участвовал двоюродный брат медиумессы, молодой Сергей Витте. Так благодаря духам усопших худородный Витте свел важное знакомство с влиятельным аристократом. В нужный момент граф Илларион вспомнил старое знакомство. Имя Витте числится среди участников «Священной дружины», оно становится известно в высших сферах. Его носитель при поддержке могущественных покровителей занимает важный пост в правлении Юго-Западных железных дорог в Петербурге.

Несчастье второе: крушение императорского поезда у станции Борки в 1888 году. Знаковое совпадение: катастрофа, в которой погибли десятки людей и лишь чудом уцелел император Александр III с семейством, случилась тоже 17 октября… Железнодорожное начальство, в том числе и Витте, под подозрением. Неожиданно государь высказывает пожелание не искать виновных; осуждены стрелочники, Витте же становится директором Департамента железных дорог (распространяются слухи, что якобы он предупреждал о возможной катастрофе, но его не послушали…). Через четыре года возносится на пост министра финансов. (Воронцов-Дашков в это время – министр двора, «особа, приближенная к императору».)

Несчастье третье: Ходынская катастрофа, 1896 год. В окружении молодого царя Николая II идет скрытая борьба между выдвиженцами предшествующего царствования (Воронцов-Дашков) и новичками, пользующимися покровительством великих князей Сергея и Владимира, братьев почившего Александра III. Вопрос – кто виноват в гибели тысяч людей на Ходынском поле? московские власти или министерство Двора? – решается в контексте этой борьбы. Московский генерал-губернатор великий князь Сергей Александрович выигрывает: Воронцов-Дашков отправлен в почетную отставку. Витте сменяет его у руля партии. И успешно: вскоре три ключевых министерства в руках сторонников Витте («кадры решают все»). Куропаткин – военное ведомство, Ламздорф – иностранные дела, Сипягин – дела внутренние. Все трое – посредственности, но последний из трех – посредственность особо ценная: в его ведении самая мощная государственная структура империи. С таким друзьями, кажись, Витте вот-вот возьмет верх над великокняжеской партией.

Не тут-то было. Весна 1902 года: Сипягин убит выстрелом эсера Балмашева. Террорист проник в Мариинский дворец, представившись адъютантом великого князя Сергея. Если учесть, что с эсеровским подпольем тесно контактирует ставленник и подчиненный великого князя, начальник московского Охранного отделения Зубатов, то такое имянаречение не кажется случайным. Причастно ли к убийству Сипягина окружение московского генерал-губернатора – сказать трудно. Несомненно, оно извлекло выгоду из этой смерти. Преемником Сипягину назначен московский прокурор Плеве, правая рука Сергея Александровича. Партии Витте нанесен тяжкий удар.

Витте не смиряется. Он переманивает