Смутное время - Николай Иванович Костомаров

замечал, что они ничего не знают, ничего не видали, ничему не учились, и объявлял, что позволяет всем путешествовать по Европе; советовал им посылать туда детей присмотреться к жизни образованных обществ, заохочивал их к чтению и познаниям, так как и сам любил читать и говорить о том, что вычитал. Он готовился основать в Москве университет[279].

Димитрий был нрава чрезвычайно вспыльчивого, легко приходил в неистовство, и не одна палка в руках его ходила по спинам дьяков и придворных, когда те не изменяли своих московских привычек обращения, от которых царь хотел их отучить[280].

Трудно было ему сдерживаться, царствуя над таким народом, у которого в ту эпоху битье считалось необходимым для вразумления, как воздух для дыхания; да и в том обществе, где он нанюхался цивилизации, мало мог он увидеть у сильных людей поучительных примеров подчинения порывов страсти благоразумию; но, посердившись немного, тотчас же успокаивался, был совсем незлопамятен и чрезвычайно добр и щедр. Щедрость его казалась даже мотовством. Никто, попросивши у него милости, не уходил без удовлетворения. Всем служилым было удвоено содержание: кто получал прежде десять рублей, тому дано по двадцати; кому была тысяча, тому – две[281]. Во всех городах в государстве приказано было переверстать земли для поместного оклада, и всем помещикам удвоили надел земли[282]. Таким образом, до нового года он истратил до семи с половиною миллионов рублей[283]. Сумма покажется огромною, если вспомнить, что Московское государство получало всех доходов, за исключением сибирских мехов, около полутора миллионов рублей в год. Но тут следует сообразить, что, увеличивая жалованье, он способствовал благосостоянию служилого и земледельческого классов и тем самым возможности на будущее время содействовать увеличению государственных доходов; притом эти затраты не сопровождались новыми налогами. В казне московских государей лежали громадные сокровища, накопленные в разные времена исключительными способами. Царь Иван Грозный все свои казни сопровождал отнятием имуществ у опальных и копил себе казну. В то время как он посадил на престол Симеона, то приказал этому подставному царю обобрать монастырские богатства, а потом, принявши вновь правление, оставил у себя награбленное, а монастырям выдал новые жалованные грамоты[284]. Сверх того, правительство захватывало часто монополию разных товаров, запрещая покупать их и продавать, прежде чем поступит их достаточно в царскую казну. В последнее время казна царская обогатилась отбором в казну богатств Годуновых и их свойственников. Таким образом, в распоряжении царя было много наличных сумм, которые он мог тратить, не производя на первый раз расстройства в отношении доходов к расходам. В числе потраченных Димитрием сумм были платежи долгов, сделанных Иваном, и вознаграждения за несправедливо отнятые достояния. Димитрий многим возвращал имения, отнятые царем Иваном. Неудивительно, что новый царь, поставивши себе задачею загладить, по возможности, отцовские несправедливости, поневоле должен был в начале своего царствования сделать чрезвычайные затраты. Пользовались его щедростью поляки: они забирали жалованье вперед, пропивали, проигрывали, а потом жаловались на царя, что мало им дает. По свидетельству одного из них, корму им давали так много, что они продавали, и находилось много таких, что, получив свое, не хотели отслуживать выпрошенного вперед.

Выказываясь непамятозлобивым, готовым прощать оскорбления, Димитрий твердил, что не хочет преследовать своих зложелателей. «У меня два способа царствовать и укрепиться на престоле, – говорил он, – или милосердием и щедростью, или суровостью и казнями; я избрал первый способ; я в сердце своем дал Богу обещание не проливать крови подданных, и я исполню его»[285].

Замечательно, что кудрявая фраза о двух способах царствования целиком встречается в современной речи пана Гербурта, произнесенной на польском языке. Видно, что она была ходячею политическою сентенциею в Польше, и Димитрий часто рисовался своею цивилизациею, повторяя то, чего он наслышался в Польше. В октябре он возвратил из ссылки Шуйских, приблизил их к себе по-прежнему и думал, что такое дело милосердия привяжет к нему этот род. Царь довольствовался тем, что Василий Шуйский с роднею дал ему клятву в верности. Василий казался благодарным, преданным – и тайно положил вперед работать для своих целей поосторожнее. Не только Шуйские, но и Годуновы и их приверженцы, сосланные при начале царствования, получили прощение, а Иван Годунов сделан воеводою в Сибири. Когда кто-нибудь, желая подслужиться Димитрию, заговаривал дурно о Борисе, Димитрий замечал: «Вы кланялись ему, когда он был жив, а теперь, когда он уже мертв, вы хулите его; пусть бы кто другой говорил о нем дурно, а не те, которые его выбрали; он был похититель, но разве не признали его все царем?»[286] Борис не допускал Василия Шуйского жениться. Борис боялся, чтоб Василиевы потомки или он сам, ради потомства, не извели с престола Бориса и его потомства. С тою же целью запрещалось жениться Мстиславскому. Димитрий объявил, что все свободно могут жениться, и сам побуждал Шуйского и Мстиславского выбрать себе невест. Оба выбрали себе родственниц царицы-матери. Мстиславский женился на двоюродной сестре ее, а Шуйский обручился с Мариею, княжною Буйносовой-Ростовской. Брак был отложен до царского брака. Предполагаемый брак был неравный по летам: невесте Шуйского было менее двадцати, Шуйскому за пятьдесят лет. Свадьбу Мстиславского праздновали с большим великолепием. Царица-мать и царь были на свадьбе, веселились вместе со всеми целых два дня. Были и другие свадьбы знатных особ; новобрачные приглашали царя; царь не отказывал, посещал их дома, пировал зауряд с подданными. Время было такое веселое, какого не помнила Москва: там богатая свадьба, там новоселье, там просто пир. По городу то и дело летали пестро убранные сани с золотными коврами, подбитыми бобром, со множеством бубенчиков; все одевались в золото да соболи, украшали себя жемчугом да камнями; самый незнатный стыдился выходить в люди не нарядившись. Царь любил, чтоб подданные ходили нарядно и веселились.

Случалось, царь устраивал охоту близ самой Москвы и со своими придворными скакал за выпущенными нарочно лисицами да волками, красуясь породистостью коня и статностью своей осанки, и народ высыпал из Москвы любоваться на своего царя-молодца. И то было веселье народу.

Димитрий был человек нрава веселого и хотел, чтоб вокруг него все веселилось; любил довольство и хотел, чтоб в народе его было довольство. Свобода торговли, промыслов и обращения в самое короткое время произвела то, что в Москве все подешевело: людям небогатым становились доступны предметы житейских удобств, тогда как прежде могли ими щеголять бояре и богачи. Вдобавок прошедший год был урожаен, хлеб дешев. Москва стала изменять свой суровый характер. В государствах такого строя, как московское, нравы