Смутное время - Николай Иванович Костомаров

и так сильно, что, по выражению иезуитов, ехавших в свите нового царя, можно было, казалось, оглохнуть[256]. Особенно поражал своим густым звуком огромный колокол в пятьдесят пять футов шириною и в пятнадцать футов вышиною, приводивший в изумление иноземцев. Строгим ревнителям православного благочестия не понравилось, что в церковь с Димитрием входили иноземцы – поляки, немцы, угры. Стало иным казаться, что тут осквернение святыни. Но были и такие либералы, что смотрели на это без волнения, не находили тут ничего дурного. В самом деле, это была не новость, как иные тогда толковали. Царь Иван Грозный сам предлагал Антонию Поссевину посмотреть русское богослужение в Успенском соборе, а во время свадьбы короля Магнуса с племянницею царя римско-католический священник, сопровождавший короля, находился в церкви, где происходило венчание. Конечно, наибольшее число было таких, что не обратили внимания на этот факт, очень естественный в том положении, в каком находился Димитрий. Иноземцы отнюдь не знали, что в христианской земле непозволительно входить в храм христианам, какими они себя сами признавали.

После всего вышел на Красную площадь Богдан Бельский и взошел на Лобное место; его окружали несколько знатных особ. Бесчисленное множество народа теснилось в страшной давке, чтоб услышать, что теперь скажет этот человек, который был с детства так близок к Димитрию. «Православные, – сказал Бельский, – благодарите всемогущего Бога за спасение нашего солнышка, истинного государя-царя Димитрия Ивановича. Как бы вас лихие люди ни смущали, ничему не верьте. Это истинный сын царя Ивана Васильевича. Во уверение я целую перед вами Животворящий Крест и святого Николу Чудотворца». Он снял с шеи образ, где было распятие и сверх того изображение Николая Чудотворца (вероятно, складни), поцеловал и продолжал: «Святой Никола Чудотворец помогал ему до сих пор во всех его бедах и к нам привел его. Берегите ж его, любите его, почитайте и служите ему прямо, без хитрости, ни на что не прельщаясь!» Народ разразился восклицаниями: «Боже, сохрани нашего царя Димитрия Ивановича! Дай ему, Господи, здоровья и долгоденственного жития и покори под ноги его всех врагов и супостатов, которые не верят ему и не желают ему добра»[257].

Тогда в народе объясняли спасение Димитрия таким образом (как это записал один англичанин, который не мог почерпнуть своих сведений ниоткуда, кроме народной молвы или от тогдашних москвичей): когда Богдан Бельский был удален от двора при царе Федоре, ему сообщали обо всем, что делается в Москве, его друзья[258]; и, по этим известиям, он, сообразив, что Борис замышляет истребить Димитрия, вошел в сношение с матерью его; мальчика подменили: на его место подставили сына какого-то священника, который был одних лет с царевичем и очень похож на него. Этот попов сын и воспитывался под именем царевича, и однажды, когда он играл с детьми, ему перерезали горло (по известию англичанина, кажется, смешавшему то, что он слышал, судя по тому, что в летописях в этом событии играет роль ожерелье) как будто случайно, желая разрезать шейное ожерелье. Тело царевича в продолжение трех дней стояло всенародно; все думали, что это Димитрий, а настоящий царевич между тем проживал в неизвестности. Дальнейшие коловратности его судьбы не дошли до ушей иноземца[259]. Таким образом, видно, что в Московском государстве изъяснялось спасение царевича гораздо правдоподобнее и притом сходнее с известными народу обстоятельствами углицкого убийства, чем рассказывал в Польше об этом спасении тот, кто назвался Димитрием.

II. Первые дни царствования Димитрия в Москве. – Заговор Шуйского. – Приезд матери. – Царское венчание

В первые дни после своего воцарения Димитрий занялся делами и тотчас показал склонность к реформам, как обещал в Путивле. Он начал со внешности. Видно было, что он нахватался приемов иноземной образованности и счел ее выше московской, но не успел взвесить условий ее с разных сторон. Явилось подражание польскому строю. Боярская дума была переименована в сенат; членов думы новый царь окрестил названиями польских чинов. Сенат разделил он на две половины: духовных особ и думных людей. Явились звания: великого дворецкого, подскарбия, мечника, крайчего, подчашего, печатника[260].

Видно, однако, что он подходил к этим нововведениям не быстро и хотел соблюдать постепенность. Таким образом, сразу введено только немногое, похожее на польское. Тогда возвысились те, что были в опале при Годуновых, и те, что приставали к Димитрию сначала и сдавали ему города, и изгнанники, воротившиеся с ним из Польши, и те, наконец, в ком он замечал расположение ко введению иноземных обычаев. В думе засели, между прочим, прежние воеводы северских городов: Рубец-Мосальский, князь Татев, кн. Кашин, кн. Долгорукий-Роща, а дьяк Сутупов, сдавшийся в Путивле, получил звание печатника. Бельский возведен в сан великого оружничего. Гаврило Пушкин, так отважно вступивший в Москву с грамотою, сделан думным дворянином. Дьяк Власьев, дипломат прежнего времени, упорно стоял за Бориса и явился к Димитрию только в Туле, но Димитрий полюбил его особенно за то, что он был образованный человек. Во многие города назначены новые воеводы; надобно было поддержать воротившихся из ссылки и своих наградить, и тем самым царь удерживал в повиновении край. Он переменил придворную прислугу, отставил долго служивших Годуновым и назначал тех, которым мог более доверять; притом ввел в число придворной челяди уроженцев из польских владений, которые с ним приехали. Они были и живее, и смышленее московских людей, и умели читать и писать.

Он отправил за своею матерью князя Михайла Скопина-Шуйского, юношу двадцати лет, которого наименовал мечником.

Его сопровождали дворяне. Они должны были привезти инокиню Марфу, находившуюся в ссылке в пустыни на Выксе – за Череповцом.

24 июля был посвящен патриархом Игнатий. Освященный собор уже привык повиноваться: в таких случаях воля царская и прежде была исполняема.

Димитрий отлагал царское венчание до приезда матери. Поляки советовали ему поспешить, полагали, что после венчания он получит в глазах народа значение неприкосновенного помазанника Божия и, следовательно, будет тверже на престоле. Но царь знал народные обычаи: уважение к родителям, особенно к матери, русские считали первою добродетелью: этим вниманием он надеялся понравиться народу.

Между тем, пока еще не приехала мать, пока еще не успели съехаться из ссылки гонимые Борисом, которые должны были увеличить число царских приверженцев, Василий Шуйский стал уже устраивать ему гибель. Он признал его истинным сыном Грозного тогда, когда еще живы были Годуновы; ему представился удобный случай их низвергнуть и уничтожить; теперь их не стало, и Шуйскому к достижению престола препятствием оставался один Димитрий; одного его нужно было устранить: