Смутное время - Николай Иванович Костомаров

отличался богатством больше тех венцов, которыми венчались на царство прежние цари. Патриарх сажал царя посреди церкви на возвышенном месте с двенадцатью ступенями. Клир пел многолетие царю. Все поздравляли царя. Потом совершилась литургия. В конце литургии царь причащался святых таин, а потом патриарх совершил над ним помазание великим миром. По окончании обряда Димитрий, окруженный окольничими (получившими оттого и название свое на Руси, что в церемониях шли около царя), по устланному пути ходил в Архангельский собор, там поклонялся гробам отцов и праотцев, оттуда в Благовещенский и на выходе из последнего шел по средней главной лестнице дворца. Окольничьи с золотой мисы осыпали царя золотыми монетами, нарочно для этого случая вычеканенными, и бросали их в народ. По возвращении во дворец совершался обычный в этом случае обряд поздравления и целования царской руки. Кроме русских подходили к царю и бывшие в Москве поляки, число которых указывается их соотечественником до семи сот. На челе их были прибывшие с царем иезуиты, и один из них, Чиржовский, произнес пышную речь, которой содержание тут же объяснял царь своим боярам[272]. Пир, данный царем, по отеческому обычаю завершил праздник. Бархатные и златоглавые ковры, которыми устилались пути, куда должен был ходить царь, были изорваны в куски народом: каждый хотел приобресть себе кусочек на память великого события[273]. Из царских венчаний, до сих пор бывших на Руси, ни одно еще не казалось народу до такой степени достойным долгой памяти, по странной судьбе венчавшегося царя.

III. Черты царствования Димитрия. – Его распоряжения. – Его частная жизнь. – Любовь к иностранцам. – Религиозный либерализм. – Завоевательные планы

Для русской земли это царствование как будто обещало хороший поворот жизни. Во многом оно казалось продолжением лучших дней начала Борисова царствования; во многом этот царь и вел себя, и думал не так, как прежние цари, и хотел не того, чего другие. Он был очень деятелен. Каждый день он присутствовал в сенате, им самим устроенном, сам разбирал дела, часто самые мелочные, и удивлял думных людей беглостью своих способностей. Случалось, какой-нибудь вопрос озадачивал думных людей, и они никак не могли решить его умом своим; вдруг царь с легкой иронией говорил: «Что тут вы нашли трудного?» – и в несколько минут обсуждал и разрешал недоразумения. Нам, к сожалению, очень мало осталось от внутренних распоряжений его времени; последующие бурные времена вообще истребили тогдашнее делопроизводство. Важными памятниками его царствования остаются распоряжения относительно холопства. При Борисе было в обычае записывать в кабалы, что продающий себя отдавался не только одному хозяину, но и детям его; таким образом, все потомство по воле предка осуждалось на рабство. Димитрий воспретил такого рода кабалы. Холоп мог поэтому быть холопом только тому, кому отдавался, и тем самым подходил к наемнику, служившему господину по взаимному соглашению. Сверх того, постановлено было, что помещики, которые не кормили крестьян во время голода, теряли право на удержание их на своих землях; и вообще подтверждено прежнее правило, что на беглых крестьян не давать суда далее пяти лет, после этого срока уже законно расторгается сама собою обязанность беглого к помещику[274]. Вообще в управлении Димитрия видно было желание дать народу сколько возможно более льгот. Установлено было, чтоб везде судопроизводство было бесплатное, и вообще правящим лицам строго запрещалось брать посулы, а поэтому им удвоено содержание; объявлено, что царь принимает от людей всех званий и сословий безразлично челобитные; всем доставлялась возможность объясняться с царем по своим делам лично, и для того назначены два дня в неделю, в среду и субботу. Для того, чтобы при сборе податей не было прижимок и злоупотреблений, Димитрий установил (неизвестно – везде или в некоторых местах), чтобы общины сами приносили то, чем были обложены; так, остякам велено было самим доставлять свой ясак, вместо того чтоб к ним ездил чиновник[275]. Подобные льготы дарованы были вогулам еще при Борисе.

Чтобы разлить благосостояние в народе, торговля была объявлена свободною как русским, так и иностранцам. Всем позволено свободно заниматься промыслами и ремеслами. Уничтожены всякие стеснения к выезду из России, ко въезду в государство и к переездам внутри государства. «Я не хочу никого стеснять, – говорил он. – Мои владения для всех во всем должны быть свободны». Англичане того времени находят, что он был первый государь в Европе, который сделал свое государство до такой степени свободным[276]. Многим казалось это разорительным. Димитрий на это говорил: «Напротив, я обогащу свободною торговлею свое государство, и везде разнесется добрая слава о моем имени и моем государстве»[277].

Один современник итальянец говорит, что мать Димитрия ходатайствовала о свободной торговле между Московским царством и Польшею в благодарность полякам, что они помогли ее сыну овладеть престолом[278]. Вероятно, Димитрий из политики покрывал благовидным предлогом свои поступки, как будто делал из угождения матери. Царь покровительствовал народному труду собственным примером. Вопреки обычаям прежних царей, которые после сытных обедов укладывались спать, Димитрий, пообедавши, выходил один пешком в город, заходил в разные мастерские, толковал с мастерами, осматривал их работы, говорил ласково со встречными. Такого рода неслыханная прежде доступность царя в обращении с подданными соблазняла тех, у которых укоренилось понятие, что чем лицо важнее, тем оно должно быть неповоротливее, тем оно больше требовало, чтобы другие за него делали, ему служили, для него жили. Никто лучше Димитрия не ездил верхом. Люди, с детских лет привыкшие к верховой езде, удивлялись его ловкости и искусству. Не то что прежние цари: тех, бывало, вели под руки ради их величия, а когда они садились на лошадь, то им скамьи подставляли; а к Димитрию подведут ретивого, необъезженного жеребца, он быстро бросится к нему, схватит одной рукою за повод, другою за седло, вмиг вскочит на него, и неукротимое животное ходит под ним послушно. Любил он охоту, держал редких собак и соколов. Ловили медведей и содержали в подгородных селах для царской потехи. То же делалось и при прежних царях: Иван Васильевич любил медвежьи травли; но тогда царь стоял вдали и любовался, как подданные потешают его с опасностью собственной жизни. Димитрий, напротив, сам потешал подданных своею ловкостью и первый бросался на лютого зверя. Русские невольно любовались такою удалью, хотя и признавали, что удаль и подвижность не сходились с признаками божественной неприступности царственного сана.

Любил он толковать о том, чтобы дать народу образование, которое понимал во внешних признаках, виденных им в Польше. Сходясь со своими вельможами, он часто