Смутное время - Николай Иванович Костомаров

Немец почтительно поклонился и сказал: «Благодарение Богу, что ваше величество ушли тогда от беды. Да сохранит Бог ваше величество от всяких опасностей!»[251]

Все казались довольны и веселы, и русские, и нерусские, и знатные, и простые. Но всеобщее торжество уже начало отравляться предзнаменованиями. Когда небо было совершенно безоблачно, над грудами московских церквей и домов замечали какую-то мглу. Не все это видели, но были такие, что увидали и чувствовали то, что для других глаз было недоступным[252].

Гонцы бегали взад и вперед; в городе происходили приготовления к торжественному въезду нового государя.

20 июня утром Димитрию подвели коня самого лучшего, какой был в царской конюшне, и убрали его сбруею самою драгоценною, какую Богдан Бельский мог отыскать в царской Оружейной палате. Димитрия окружили бояре, окольничьи и думные люди. Один другого старался перещеголять – и одеждами, и конями, и конскою сбруею.

Начался въезд. С Серпуховской дороги он вступал в город по Заречью. Прежде всего народ увидел польские роты; их оружие и латы были вычищены с особенным старанием и блистали против солнца. Оне держали свои копья остриями вверх; между ними ехали трубачи и барабанщики и играли на своих инструментах. За ними следовали стрельцы по два в ряд, пешком, чинно и важно; потом везли царские кареты, – яркие краски блистали на покровах, закрывавших их входы; в каждой карете запряжено было по шести отличных лошадей. За каретами ехали верхом дворяне, дети боярские в своих праздничных кафтанах; их воротники, вышитые золотом и усаженные жемчужинами, сверкали против солнца подвижною искристою линиею. Позади их гремели накры и бубны, московская военная музыка. Потом следовал, также верхом, длинный ряд русских служилых; за ними несли церковные хоругви, а потом шло духовенство в сверкающих золотом ризах; каждый держал образ или Евангелие; в конце ряда духовных несли четыре образа: Спасителя, Божией Матери и св. московских чудотворцев, богато изукрашенные золотом и жемчугом. За этими образами ехал новый первопрестольник Русской церкви, вместо сверженного Иова, еще не посвященный в этот сан, но уже назначенный царем. Перед ним несли посох. Вслед за нареченным патриархом народ увидел давно жданного царя, чудесно спасенного Провидением. Он был в золотом платье; один воротник или ожерелье ценился, как говорят современники, до 15 000 злотых. Царь был окружен боярами и окольничими, как большое дерево малыми отпрысками, по выражению народных песен о царе. За царем следовала пестрая толпа казаков волжских, яицких, донских и запорожских, пришедших на дороге служить новому царю[253]. За ними ехали поляки, татары; наконец, бесчисленное множество народа бежало с радостными лицами. На улицах, по окнам и по крышам домов, даже по вершинам церквей пестрели толпы посадских и пришедших из волостей крестьян; приходили не только из соседних, но и из далеких посадов и уездов на великий, неслыханный праздник русский: они встречали своего царя законного, погибшего и обретенного; им тогда казалось, что после долгих лет обмана, невзгод и насилия наступили ясные дни надежд и благополучия… Шумные восклицания раздавались, как только Димитрий в своем поезде равнялся с тою или другою громадою народа. «Вот он! – кричали русские, – наш батюшка кормилец! Бог его чудесно спас и привел к нам! Сколько бед и напастей он претерпел, голубчик! Ах ты, праведное солнышко наше! Взошло ты, ясное, над землею русскою, царь наш государь Димитрий Иванович! Бог тебя сохранил доселе, сохрани тебя Господи и напредки!» Так кричал русский народ, а Димитрий, обращаясь на обе стороны, восклицал: «Боже, сохрани мой верный народ в доброе здоровье! Молитесь Богу за меня, мое прироженье, мой народ любезный, верный!»

Поезд наконец дошел до Москвы-реки и поехал по мосту, который был устроен из досок, положенных на бочках, плотно связанных между собою. Когда передние проехали и царь вступил на мост, вдруг поднялся вихрь, вздулась пыль столбом, и все принуждены были закрывать глаза и придерживать на головах шапки. «Господи Боже, – восклицали многие, – что это! Уж не беду ли какую-нибудь пророчит? Господи помилуй, Господи помилуй!»

Димитрий проехал в ворота, стоявшие при конце моста, называвшиеся Водяными. Поезд очутился в Китай-городе. Перед глазами был Кремль. Димитрий снял шапку, перекрестился и громко воскликнул: «Господи Боже, благодарю Тебя: Ты сохранил мне жизнь и сподобил увидеть град отцов моих и мой народ возлюбленный!» По щекам его текли слезы. Весь народ с ним плакал. Оглушительно разливался колокольный звон. Димитрий подъехал к Лобному месту. Многочисленное собрание духовенства изо всех церквей московских ожидало царя с образами и хоругвями. Церковное пение оглашало воздух; но в то самое время польские музыканты заиграли на трубах, заколотили литавры и заглушили церковное пение. Это явление показалось народу неладным. Русские уши не привыкли, чтоб мирские звуки забавы прерывали пение духовенства и молитву.

Димитрий сошел с коня, приложился к крестам и образам. Тут заметил кое-кто, особенно монахи, что он делал это не совсем так, как должен был делать природный московский человек; для благочестивых москвичей в наклонении головы, в колебании руки, творящей крестное знамение, в изгибах тела при земных поклонах были черты, по которым узнавали истого православного: иноземцу чересчур трудно было эти черты усвоить[254]. Но народное сердце на этот раз извинило своего новообретенного царя. «Он был в чужой земле, – говорили русские, – его сохранили и привели к нам иноземцы, а иноземцы не знают нашего русского обычая».

Димитрий въехал в Кремль, сошел с коня близ Успенского собора, вошел в храм, принял благословение от духовенства, приложился к иконе Божией Матери и другим иконам, к мощам московских святителей; отслужил молебен, а потом отправился в Архангельский собор к гробам своих прародителей. Бояре окружали его, народ толпился за ним. Он припал ко гробу Ивана Грозного. «О, мой родитель! – говорил он. – Я оставлен тобою в изгнании и гонении, но я уцелел отеческими твоими молитвами». Его слезы лились на гроб Грозного, и никто не мог в те минуты допустить сомнения, чтоб это был не сын Иванов. Из Архангельского собора царь отправился в Благовещенскую придворную царскую церковь. Там, после молебна, протоиерей Терентий произнес ему приветственное слово[255].

После посещения церквей Димитрий вступил во дворец и тут еще раз принимал поздравления, как бы с новосельем. Во все продолжение пути Димитрия и после того целый день до вечера без умолку гремели все московские колокола,