Смутное время - Николай Иванович Костомаров

своего прироженого, государя, и праведного суда Божия не помните, и хотите проливать кровь неповинных православных христиан. Этого вам делать не годится; вот, даже иноземцы скорбят и соболезнуют о вашем разорении и, узнавши нас, христианского, кроткого милосердого государя, служат нам и не щадят крови своей за нас. Мы, христианский государь, жалея вас, пишем вам, чтоб вы, памятуя свое крестное целование царю Ивану Васильевичу и детям его, побили нам челом и прислали бы к нашему царскому величеству митрополита и архиепископов, и бояр, и окольничих, дворян больших, и дьяков думных, и детей боярских, и гостей, и лучших людей; а мы вас пожалуем: боярам учиним честь и повышение и пожалуем прежними их отчинами, да еще сделаем прибавку и будем держать в чести; дворян и приказных людей станем держать в нашей царской милости; гостям и торговым людям дадим льготы и облегчение в пошлинах и податях; и все православное христианство учиним в покое, тишине и благоденственном житии. А не добьете челом нашему царскому величеству и не пошлете просить милости, то дадите ответ в день праведного суда, и не избыть вам от Божия суда и от нашей царской руки»[217].

По прочтении этой грамоты поднялись смятение и споры, так что ничего нельзя было со стороны разобрать. Бояре, возвышая голос, старались успокоить толпу. Их голоса не слушали. Одни кричали: «Буди здрав, царь Димитрий Иванович!» Другие упорно стояли за Годуновых, еще не доверяли: точно ли тот Димитрий, кто идет к ним под этим именем. Наконец из толпы закричали голоса: «Шуйского! Шуйского! Он разыскивал, когда царевича не стало; пусть скажет теперь по правде, точно ли царевича похоронили в Угличе?» Шуйского взвели на Лобное место; громада замолчала и с напряженным вниманием ждала, чем разрешит ее недоумение этот боярин. Шуйский, давний враг Годуновых, сказал: «Борис послал убить царевича, но царевича спасли, а вместо него погребен попов сын»[218]. После русские толковали правдоподобно, что Шуйский рассчитал, что его уверения в пользу Годунова не удержат народа, и оттого сказал народу такое слово: все равно, думал он, народ в неистовстве сведет Годуновых, пошлет за матерью; она признает претендента сыном, и ей, конечно, поверят более, чем ему. Может быть, при том Шуйский и для своих видов воспользовался случаем погубить Годуновых, чтобы потом проложить себе дорогу к престолу. Сказанного Шуйским было довольно. «Теперь, – кричала громада, – нечего долго думать: все узнали; значит, настоящий Димитрий жив, и теперь – в Туле! Принесем ему повинную, чтоб он простил нас, по нашему неведению».

«Долой Годуновых! – заревела неистово народная громада. – Долой их, б…… детей! Всех их друзей и сторонников искоренить!

Бейте, рубите их! Не станем жалеть их, когда Борис не жалел законного наследника и хотел его извести в детских летах. Господь нам теперь свет показал; мы доселева во тьме сидели. Засветила нам теперь звезда ясная, утренняя – наш Димитрий Иванович. Буди здрав, Димитрий Иванович!»

Говорят, что некоторые советовали Федору выйти на площадь и обличить неправду писем Димитрия; но он не решился[219]. Толпа хлынула без удержу в Кремль во дворец. Уже некому было защищать семью Бориса. Караул держали стрельцы; они увидали, что не совладать им с народом, и отступились. Федор бросился в тронную (вероятно, в Грановитую палату) и сел на престоле. Он думал, что толпа не посмеет наложить на него рук, как увидит его в царственном величии. Мать и дочь стояли с образами в руках, словно со щитами против народной ярости[220].

Но для народа Федор Борисович был уже изменник Федька, а не царь. Его стащили с престола. Мать-царица, потерявши все царское величие, начала метаться перед народом, сорвала дорогое жемчужное ожерелье с шеи, бросила в толпу[221], плакала, униженно просила не предавать смерти детей ее. Народ и не хотел убивать их. Вдову-царицу, молодого Федора и Ксению перевезли на водовозных клячах в прежний Борисов дом, где жил Борис, когда еще не был царем. К дому приставили стражу. Весь царский дворец опустошили, все в нем ломали, грабили; говорили, что Борис осквернил его. Другие толпы напали на дома свойственников и клевретов покойного тирана. Досталось всем носящим прозвище Годуновых; постигла одинакая участь Сабуровых и Вельяминовых: дворы опустошили, их имущество разнесли, их дома разломали, челядь разогнали, иных вдобавок поколотили и, наконец, заковали и отдали за-приставы. Тогда раздражило громаду сильно то, что во дворце отыскали двоих посланцев от Димитрия; они были иссечены, испечены: никто не знал прежде, что их мучили тайно. «Вот, – кричал народ, – и всем то же было бы! Вот что делают Годуновы! вот какое их царство!»[222] Был тогда с народом Богдан Бельский; его только что освободил из ссылки Федор Борисович. Этот боярин получил тогда в народе большую честь и силу, первое за то, что его Борис гнал, а второе за то, что был пестуном Димитрия по назначению царя Ивана Васильевича. Народ кричал, чтоб он управлял царским дворцом и Кремлем, пока прибудет царь. Между тем, покончивши с Годуновыми, толпа хотела разгромить царские погреба и на радостях накатиться. Богдан Бельский остановил их и говорил: «Так делать не годится, – теперь мы все разопьем, а приедет царь Димитрий Иванович, тогда к столу ничего не будет: чем же царя угощать будем? А вы ступайте в погреба немецких докторов, Борисовых любимых иноземцев: они богаты и нажились при Борисе, были у него советниками и наушниками назло православному народу. Выпейте их напитки и все добро их себе возьмите». Народ бросился на дома немецких докторов: у них в погребах стояли бочки многолетних медов и вин, – все в минуту было выпито. Разнесли их имущества; бедные немцы так много лет разживались в чужой стороне, теперь вмиг лишились всего и стали нищими. Бельский не любил немцев, мстил докторам особенно за то, что один доктор по приказанию Бориса когда-то выщипал ему бороду. Дали тогда трепку всем, кого только могли обвинить в прежней приверженности к Годуновым. Толпы бросались на их дома, взламывали замки, забирали платье, деньги, утварь, выводили лошадей и скот, а когда доходили до погребов – тут было раздолье: поставят бочку дном вверх, разобьют дно и черпают сапогами, котами, шапками и пьют, пока без чувств не попадают; и так в этот день до ста человек лишились жизни[223].

Душ не губили, зато сильно грабили без всякой пощады, снимали с осужденных народною ненавистью даже рубахи, и многие видели тогда, – говорит очевидец, – людей, адамовым способом прикрывавших свою