Смутное время - Николай Иванович Костомаров

наготу листьями. Чернь, долго и много терпевшая, долго униженная, радовалась этому дню, чтоб потешиться над знатными и богатыми, отплатить им за прежнее унижение. Потерпели тогда и такие, что вовсе не были сторонниками Годуновых, за то единственно, что были богаты; и всеобщий грабеж и пьянство продолжались до ночи, когда все заснуло мертвецки[224].

Гаврила Пушкин и Плещеев, смотревшие над этим надо всем, отправили с известием к Димитрию в Тулу сеунча (вестовщика). Поехали к Димитрию выборные от Москвы князь Иван Михайлович Воротынский и Андрей Андреевич Телятевский; они повезли ото всей Москвы повинную грамоту[225], где москвичи просили прощения, приглашали нового царя на престол, признавали себя верными подданными его и извещали, что Годуновых детей более нет на престоле: и они, и все их свойственники и друзья отданы за-приставы и дожидаются воли царской над собою. Грамота была написана от лица патриарха Иова, митрополитов, архиепископов, епископов и всего Освященного собора, бояр, окольничих, дворян, стольников, стряпчих, жильцов, приказных людей, дворян московских, детей боярских, гостей и торговых всяких людей всего Российского государства[226]. Невозможно теперь решить, до какой степени в самом деле участвовали все сословия, поименованные в призвании нового царя, и равным образом патриарх Иов[227].

Патриарх оставался на своем престоле несколько дней по свержении Годуновых; если бы он не хотел признавать Димитрия царем, то сам бы удалился по свержении царя. Но этого не было. Он священнодействовал и не оставил своего сана; не видно также, чтоб он заявил тогда что-нибудь против Димитрия. Это обстоятельство невольно заставляет подозревать, не поклонился ли новому царю, наравне с другими, этот архипастырь, всегда уважавший силу и успех, думая: авось ли не удастся под сению его оставаться в покойном и благоденственном житии, как и при Борисе?

Находясь в Туле, Димитрий занимался государственными делами как русский царь: приказал рассылать грамоты во все города и земли Российской земли о своем пришествии, послал форму присяги и сносился с иноземными державами. Он узнал, что из Москвы уехал английский посол Смит с письмами Бориса. Он приказал догнать и отправить его с письмами от своего имени, где извещал, что теперь в Московском государстве новый царь, желает пребывать с Англией в дружелюбных отношениях и, как только вступит в свою прародительскую столицу, тотчас пошлет в Лондон послов, а английской компании даст такие выгоды и привилегии, какими она не пользовалась еще до сих пор[228].

Он просил агента остаться в Москве до его приезда[229]. Среди этих занятий приехали присланные в звании выборных от Москвы с повинною. За ними прибыли добровольно некоторые бояре – ударить челом новому государю. В числе бояр были все три брата Шуйские, Федор Иванович Мстиславский, главные представители тогдашнего боярства.

В то же самое время, когда бояре кланялись и приносили повинную Димитрию, явилась к нему толпа донских казаков: ее вел атаман Смага Чертенский с товарищами. Димитрий любил донских казаков; недавно его поразила верность и храбрость Корелы в Кромах. Он принял их с явными знаками предпочтения боярам и допустил их к руке прежде, чем бояр. Таким образом, он задевал родовую гордость и высокомерие последних. Если, с одной стороны, от этой смелости и могла зашевелиться в сердцах бояр гордость, то, с другой, это убеждало многих в том, что новый царь есть истинный Димитрий; плут и обманщик не решился бы так поступать; до этой смелости мог дойти только тот, кто сильно уверен в своих правах и до того надеется на свою правду, что ему нет нужды искать расположения сильных: он считает себя всех сильнее по праву и надеется, что это право охраняет всемогущий Бог. Димитрий обошелся на первый раз с боярами сурово и укорял, что они так поздно признали законного наследника престола, когда казаки и простой народ предупредили их в этом и заранее отторглись от крамольников.

Люди московской знати ехали из столицы одни за другими, били челом царю и произносили присягу в соборной церкви. К присяге приводил их рязанский архиепископ Игнатий. Родом он был грек; был он в отечестве архиепископом на острове Кипре, приехал в Россию при Федоре; Борис покровительствовал изгнанным восточным духовным; он взял под свою опеку Игнатия, и вскоре Игнатий назначен в Рязань архиепископом. Теперь, когда по выходе Димитрия из Орла ему присягнула вся Рязанская земля, этот архипастырь первый из своих собратий архиереев явился к новому царю, чтоб заслужить его внимание и расположение; Димитрий полюбил его. Иова нельзя было держать на патриаршестве, хотя бы он, уступая обстоятельствам, и покорился; нельзя было доверяться старому Борисову приверженцу и пособнику, который знал о злодеяниях Бориса, покрывал убийство Димитрия и недавно еще уверял православный народ, что идущий на него не настоящий Димитрий, а самозванец. Димитрий решил заменить его Игнатием; этот архипастырь во многом сходился с царем: был он нрава веселого, любитель прекрасного пола, снисходителен к себе и другим, не суровый, не понурый аскет, и притом разделял с Димитрием его веротерпимость и расположение к Западу.

Димитрия беспокоило, что Годуновы находились в Москве. Федор был уже наречен царем, Федору дана была присяга; нельзя было поручиться, что нет более сторонников Годуновых или способных назваться их сторонниками для своих видов; при всяком неудовольствии на нового царя могло явиться покушение поднять их знамя. Прежде чем Димитрий решился идти в Москву, он послал вперед князя Василья Васильевича Голицына, князя Василья Рубца-Мосальского, бывшего воеводою в Путивле, и дьяка Сутупова; он приказал устранить его опасных врагов. Патриарха Иова следовало свести; свойственников Годуновых развезти по городам в ссылку, а царственных особ – вдову Бориса и сына – убить. Так рассказывают современники[230]. Некоторые говорят прямо, что Димитрий положительно приказал убить мать и сына. Но вероятнее в этом случае известие хроники Буссова, по которой Димитрий дал cвое приказание в неопределенных словах: «Я не могу приехать в столицу прежде, чем мои враги не будут оттуда удалены. Вы уже большую часть их выпроводили, – нужно, чтоб Федора и матери его тоже не было; тогда я приеду и буду вашим милосердным государем»[231].

Неясных выражений было достаточно. Приехали посланные в Москву и прежде всего объявили патриарху, что он лишается своего сана. Московское государство давно уже привыкло видеть, как светская власть самовольно распоряжалась саном первопрестольника Русской церкви. Патриарх пошел в церковь, облачился в архиерейские одежды в присутствии толпы народа, снял с себя панагию, положил пред образом Богородицы Владимирской и сказал: «О всемилостивейшая Пречистая