Смутное время - Николай Иванович Костомаров

дороги Борисовой политики. Оказалось, что сын не мог идти далее отца. Говорят, что Димитрий посылал к Федору письмо с убеждением мирно оставить престол, как и прежде к отцу, но молодой Годунов приказал замучить посланца и не отвечал на предложение[215].

Когда в народе стало известно, что войско передалось Димитрию, в Москве сделалась тишина. Иностранцы, видевшие ясно, как перед тем с каждым днем возрастало народное волнение, удивлялись этому и боялись. Действительно, это была та самая тишина, как в природе бывает перед сильною грозою. Тридцатого мая сделалась было тревога: какие-то два молодца увидали за Серпуховскими воротами большую пыль и закричали, что идет множество возов и конницы. Весть разнеслась с быстротою по столице; все подумали, что это идет Димитрий: началась беготня, толкотня. Москвичи выбегали из домов: все спешили – не запасаться оружием, чтоб отражать неприятеля, а покупать хлеб-соль, чтоб встречать законного государя. Царица и Федор пришли в ужас; бояре вышли из Кремля спрашивать, что это значит; народ не отвечал, и ясно было, чего ждут и как готовится Москва встречать врага, если б он пришел. Но никто не приходил. Обман открылся, народ стал расходиться. Многие толпою еще стояли в молчании на площади. Боярин стал возвещать им нравоучение, хвалил царя Федора Борисовича и приказывал вперед хватать виновников народного волнения. Два молодца, наделавшие кутерьмы, казнены. Народ молчал.

На другой день, 31 мая, по приказанию правительства стали взводить на стены пушки; но заметно было, что ратные люди работали неохотно, а толпа глядела на это с кривляньями и насмешками. Стены эти укрепляли затем, что услышали, будто атаман Корела идет к Москве и находится от нее уже верст за сорок. Тогда благоразумные люди спешили упрятывать свои драгоценности и деньги по монастырям: боялись, что у черни что-то недоброе затевается: хочет она поживиться на счет богатых. Возмущение московской черни казалось пострашнее Димитрия.

1 июня привезли в Москву Димитриеву грамоту посланные им дворяне. Они не осмелились прямо въехать в столицу и остановились в подмосковной слободе, в Красном селе. Там ударили в колокол. Сбежалась толпа. Стали читать Димитриеву грамоту. Раздались восклицания в честь Димитрия. «В город, в город!» – закричали голоса. Плещеева и Пушкина подхватили и повезли в Москву прямо на Красную площадь. Ударили в колокола. Поставили посланцев на Лобном месте. Народ бежал на Красную площадь со всех сторон. Все пространство около Лобного места, называемое Пожаром, было занято народом около Троицы на рву (Василия Блаженного), вдоль Кремлевской стены от Фроловских до Никольских ворот, на площади, в рядах по лавкам, – везде была такая давка, что невозможно было протесниться; вышедшие из Кремля бояре, думные дьяки, стрельцы ничего не могли сделать. Они громко говорили: «Что это за сборище, за бунт? Разве нельзя было подать челобитную такому доброму, ласковому, мягкосердому государю? Самовольно собираться не следует! Берите воровских посланцев и ведите их в Кремль! Там пусть они покажут то, с чем приехали!»[216]

Народ отвечал неистовыми криками, не давал посланцев и приказывал им читать громко грамоту. Посланец с Лобного места прочитал грамоту от имени Димитрия. Грамота обращена была к знатнейшим боярам: Мстиславскому, Шуйским, Василию и Димитрию, и ко всем боярам, окольничим, стольникам, стряпчим, жильцам, приказным, дьякам, дворянам, детям боярским, гостям, торговым людям, к лучшим и середним и ко всяким черным людям. В грамоте говорилось:

«Вы целовали крест блаженной памяти отцу нашему царю и великому князю Ивану Васильевичу и нам, его детям, на том, чтоб вам не хотеть иного государя на Московское государство, кроме нашего рода. И когда судом Божиим не стало нашего родителя и стал царем брат наш Федор Иванович, тогда изменники послали нас в Углич и делали нам такие утеснения, каких и подданным делать негодно, и присылали много раз воров, чтоб нас испортить и убить; но милосердый Бог укрыл нас от злодейских умыслов и сохранил в судьбах своих до возрастных лет. А вам всем изменники говорили, будто нас в государстве не стало и будто нас похоронили в Угличе в соборной церкви Всемилостивого Спаса. Когда судом Божиим не стало брата нашего царя Федора Ивановича, вы, не зная про нас, прироженого, государя своего, целовали крест изменнику нашему Борису Годунову, не ведая его злокозненного нрава и боясь его, потому что он уже при брате нашем Федоре Ивановиче владел всем государством нашим и всех жаловал и казнил как хотел. Вы думали, что мы убиты изменниками, а когда разошелся слух по всему государству Российскому, что с Божией милости мы, великий государь, идем на православный престол родителей наших, великих государей царей Российских, мы хотели доступать нашего государства без крови; но вы, бояре, воеводы и всякие служилые люди, по неведению стояли против нас, великого государя, не смели даже говорить о нас. Я, государь христианский, по своему государскому милосердому обычаю, не держу на вас за то гнева, ибо вы так учинили по неведению и от страха смерти себе».

Далее грамота извещала, что Димитрий идет с большим войском, что города Российского государства ему били челом, и в том числе отдаленные поволжские города ему покорились, что из Астрахани ведут воевод и уже они на дороге в Воронеже, а князья Ногайские изъявляют готовность помогать ему, но он не принял их помощи и велел им кочевать близ Царева-города, а не идти в Русь, потому что он не хочет кровопролития и междоусобия. Чтоб раздражить народ против Годуновых, Димитрий припоминал их несправедливости и жестокости:

«Наши изменники, Марья Борисова жена Годунова, и сын ее Федор, не жалеют о нашей земле, и жалеть им нечего, потому что они чужим владели; оттого они разорили отчину нашу Северскую землю и православных христиан побили без вины; мы, однако, не ставим и этого в вину нашим боярам и служилым людям, потому что они так поступали по неведению и боясь от изменников смертной казни. Припомните, какое утеснение от изменника нашего Бориса Годунова было вам, боярам и воеводам, и всем родовитым людям какое поношение, какое бесчестье, и от инородного терпеть того было невозможно! А вам, дворяне и дети боярские, какие были разорения, ссылки и нетерпимые муки, каких и пленным делать негодно! А вам, гостям и торговым людям, не было вольностей в торговле вашей и в пошлинах: треть имущества вашего отбиралась, а иногда чуть не все… И тем еще вы не могли укротить злокозненного нрава его! А вы еще до сих пор не опомнитесь и не хотите знать нас,