Туман - Александр Науменко

— Так и есть, — ответил Джед. — Это последний ковчег. И он уже трещит по швам.

Они вышли на широкую, шумную Светланскую улицу. Здесь движение было ещё более интенсивным. Старые советские «Жигули» и «Волги» соседствовали с современными японскими и корейскими внедорожниками. Между ними сновали мотоциклы и скутеры. Всё это гудело, чадило, создавая невыносимую какофонию. Старинные здания, построенные ещё в начале двадцатого века, с их лепниной и изящными балконами, смотрели на этот хаос с молчаливым укором. Стены были исписаны граффити на десятках языков, объявлениями о поиске пропавших родственников и отчаянными призывами.

У стены обшарпанного дома, под выцветшим граффити с изображением амурского тигра, сидела семья, мужчина, женщина и двое детей, мальчик и девочка лет семи-восьми. Судя по светлым волосам и европейским чертам лица, они были не из местных. Они не просили милостыню. Они просто сидели, прижавшись друг к другу, и смотрели в пустоту. Их одежда была грязной, лица серыми от недоедания и пыли. Рядом с ними стоял единственный чемодан на колёсиках, обмотанный скотчем.

— Сколько они так просидят? — тихо спросил Марк, стараясь не смотреть на них в упор.

— Пока не умрут с голоду, или пока не заберут в какой-нибудь лагерь, или пока не найдут способ продать что-то, чтобы купить еды на сегодня, — буднично ответил Джед, даже не повернув головы. — Может, ждут кого-то. Родственника, который обещал встретить. Друга, который не пришёл. Надежда — самая паршивая вещь в таком мире. Заставляет цепляться за то, чего уже нет.

Чуть дальше, на углу, стоял седобородый старик в лохмотьях, когда-то бывших, видимо, сутаной священника. Он держал в руках самодельный крест из двух палок и что-то бормотал на смеси испанского и итальянского. Голос оказался скрипучим, но в нём слышались нотки фанатичного экстаза. Он говорил о каре небесной, об очищающем огне и о том, что это лишь начало. Толпа обтекала его, как река обтекает камень, не обращая на него никакого внимания. Каждый был погружён в собственное выживание.

— Проповедники, — хмыкнул Стоун, вспоминая недавно видевших сумасшедших. — Всегда появляются, когда пахнет жареным. Предлагают вечное блаженство в обмен на последнее, что у тебя есть. Удобный бизнес.

— Ты ни во что не веришь, да, Джед? — спросил Марк.

Старик на мгновение остановился и посмотрел на Марка тяжёлым, пронизывающим взглядом.

— Я верю в то, что вижу, парень. Я вижу, что люди — это просто животные в красивой упаковке. Сними упаковку, поставь на грань выживания, и они начнут жрать друг друга. Не в прямом смысле, хотя и до этого дойдёт, а в переносном. Они уже жрут. За банку консервов, за литр бензина, за место под крышей. А все эти разговоры про бога, человечность, взаимопомощь… это для сытых времён. Сейчас время голодное. Пошли.

Они двинулись дальше. Какофония звуков давила на уши. Плач ребёнка, переходящий в надрывный кашель. Ругань на арабском из-за места в очереди за водой. Монотонный гул портативного генератора, к которому тянулись десятки проводов-зарядок. И над всем этим, разноязыкий гомон тысяч голосов, сливающийся в один тревожный, низкий гул, похожий на гудение растревоженного улья.

Наконец, они вышли на одну из центральных площадей. У витрины большого магазина электроники собралась толпа. Люди молча смотрели на несколько десятков телевизоров, выставленных в витрине. Все они показывали один и тот же новостной канал. Шёл репортаж на русском, но внизу бежала строка с субтитрами на английском. Джед и Марк протиснулись поближе.

Народ у витрины был на удивление тихой. Эта тишина была тяжелее криков. Люди стояли плечом к плечу, корейцы, американцы, русские, индусы. Их лица выражали одно и то же: смесь ужаса и странного, почти гипнотического оцепенения. Они смотрели на экраны, как древние люди смотрели на огонь в пещере, с благоговением и страхом перед стихией, которую не в силах контролировать.

На экране показывали другие города России. Краснодар, Ростов-на-Дону. Кадры с воздуха демонстрировали бескрайние палаточные лагеря, раскинувшиеся на полях, где ещё недавно колосилась пшеница. Палатки стояли так плотно, что между ними едва можно было пройти. Диктор говорил о двадцати миллионах беженцев только на Кубани. «Гуманитарная катастрофа», — гласила надпись на английском. Затем показали Иркутск, Самару, Ставрополь. Картина была везде одинаковой: переполненные города, нехватка воды и продовольствия, вспышки холеры и тифа. Огромный рост преступности. В некоторых городах местные жители выходили на протесты, требуя от властей прекратить приём новых беженцев. Камера крупным планом выхватила лицо женщины, кричащей в объектив:

— У нас у самих и-за вас жрать нечего! Убирайтесь!.

Затем сюжет переключился на Беларусь. Минск, Брест, Гомель, те же кадры. Люди спали прямо на улицах, на тротуарах, в машинах, на лавках в парках. Где только можно было прилечь. Европейцы, американцы, азиаты, все смешались в одну серую, бурлящую массу. Репортаж показывал импровизированный госпиталь в здании бывшей школы в Гомеле. Коридоры были забиты ранеными и больными. Врач с кругами под глазами, похожий на зомби, говорил устало:

— У нас нет антибиотиков. У нас почти нет бинтов. Люди умирают от заражения крови после обычных царапин. Мы ничего не можем сделать.

Рядом с Марком стоял высокий темнокожий мужчина в дорогом, но уже изрядно потрёпанном костюме. Он смотрел на экран и беззвучно плакал. Слёзы текли по его щекам, но он их даже не вытирал.

А потом показали Москву. Столица была превращена в крепость. Улицы патрулировали броневики, на крышах зданий сидели снайперы. Шла жёсткая зачистка. Людей без московской прописки или специального разрешения, нелегалов, хватали и вывозили за пределы города, в фильтрационные лагеря. На экране мелькали кадры, как ОМОН в тяжёлой броне грубо запихивает людей в автозаки. Женщина кричала, цепляясь за руку солдата. Её оттаскивали от ребёнка. Постоянно выли сирены.

— Боже, это просто… — не мог подобрать слов Марк. — Они же просто выкидывают людей.

— Они пытаются спасти свой город, — безэмоционально ответил Джед. — Когда тонет корабль, капитан спасает не всех пассажиров, а тех, кого может. Иначе утонут все. Жестоко, но логично.

И сразу после этого, резкий, почти тошнотворный контраст, который ударил по глазам, как вспышка магния. Кадры с голодающими беженцами сменились глянцевой картинкой ночной Москвы. Камера медленно плыла вдоль вереницы чёрных, бронированных седанов и внедорожников, остановившихся у ярко освещённого