Туман - Александр Науменко

входа, над которым неоновыми буквами горело одно слово: «SANCTUM». У входа, за бархатными канатами, стояла суровая охрана в идеально сшитых костюмах, с наушниками в ушах и выпуклостями под пиджаками, которые не оставляли сомнений в их полномочиях.

— А пока миллионы людей по всей стране борются за выживание, — бесстрастным голосом продолжал диктор на фоне пульсирующей музыки, — для столичной элиты жизнь, кажется, не остановилась ни на секунду. Сегодня состоялось грандиозное открытие нового, ультраэксклюзивного частного клуба «Sanctum», который уже называют самым безопасным и самым дорогим убежищем в городе.

Камера переместилась внутрь, и Джед с Марком увидели картину, достойную последних дней Римской империи. В огромном зале с высокими потолками, украшенном ледяными скульптурами и хрустальными люстрами, двигалась, пила и смеялась толпа людей, чьи лица, казалось, были вырезаны из другого, до апокалиптического мира. Женщины в вечерних платьях от кутюр, усыпанные бриллиантами, которые могли бы накормить небольшой город. Мужчины в смокингах и сшитых на заказ костюмах, с дорогими часами на запястьях. В центре зала бил фонтан из шампанского, которое официанты в белоснежных перчатках тут же разливали по бокалам.

Камера выхватывала отдельные лица. Вот заместитель министра по чрезвычайным ситуациям, Анатолий Воронин, громко смеётся, обнимая за плечи известного торговца оружием из ОАЭ. Вот постаревшая поп-дива Катрина Волкова, чьё лицо от пластических операций превратилось в неподвижную маску, делает селфи с молодым, циничным блогером Стасом «Гэтсби» Орловым, который прославился тем, что вёл прямые трансляции из задыхающихся городов, комментируя апокалипсис с саркастической усмешкой. В углу, у бара, скучающе потягивал виски голливудский актёр боевиков второго эшелона Джакс Райдер, который застрял в России во время съёмок и теперь, очевидно, нашёл себе новых покровителей.

Люди танцевали под оглушительный, тревожный бит тёмного техно, который глушил вой сирен снаружи. Они не просто танцевали, они двигались с лихорадочной, почти животной энергией, пытаясь перетанцевать страх, перекричать собственную совесть.

Это был не праздник. Это была истерика. Пир во время чумы, устроенный теми, кто был уверен, что чума их не коснётся. Они отгородились от умирающего мира бронированными дверями, толстыми стенами и толстыми пачками денег, продолжая свою вечную игру в статус и власть, пока за стенами их святилища миллионы людей продавали обручальные кольца за буханку хлеба.

— Одни жируют, другие дохнут, — язвительно процедил фермер. — Ничего не меняется, в какой бы стране ты ни оказался.

На каждом углу находились нищие. Или, вернее, люди, которых нынешние обстоятельства сделали нищими. Бывшие клерки, инженеры, продавцы сидели на грязном асфальте с протянутой рукой, прося милостыню на всех языках мира. Марк не выдержал и отдал пожилой женщине с лицом Мадонны, державшей на руках спящего ребёнка, все наличные доллары, что у него были. Женщина молча взяла деньги и кивнула. В её глазах не было благодарности, только бесконечная усталость.

Они пошли дальше. Марк ещё долго не мог отделаться от образа этой женщины. Он чувствовал себя одновременно идиотом и бессильным.

— Думаешь, это ей поможет? — неожиданно спросил Джед, не поворачивая головы.

— Что? — не понял Олсен.

— Деньги, — уточнил старик. — Ты отдал ей последние наличные. Думаешь, это что-то изменит?

— Не знаю, — честно признался мужчина. — Наверное, нет. Но я… я не мог просто пройти мимо. Она с ребёнком.

— Сегодня ты дал ей денег на еду. Через десять минут у неё их отберут. Или она потратит их, а послезавтра снова будет голодать. Ты не накормишь их всех, парень.

— Я знаю! — почти выкрикнул Марк, и тут же понизил голос, оглянувшись. — Я всё понимаю, Джед. Умом понимаю. Но сердцем… я смотрю на них и вижу Сару, Эмму, Лео. Посмотри вокруг. Этот мужчина…

Он кивнул на человека, сидевшего у стены, привалившись к облупленной штукатурке.

— У него дорогой костюм, вернее, был дорогим. Brioni, я разбираюсь. А теперь он сидит на картонке и смотрит в одну точку. Как это вообще возможно?

Мимо них, шаркая ногами, прошла пара американцев.

— …продал часы за две банки тушёнки, — донёсся до них обрывок фразы. — Две банки! Это были часы моего отца…

— Костюм — это просто тряпка, — философски заметил старик. — Когда ты голоден, ты готов обменять его на тарелку супа. Внешняя оболочка слетает первой. Потом слетает всё остальное: гордость, мораль, человечность. Остаётся только одно, желание прожить ещё один день.

— Здесь вообще есть какие-то правила? Полиция? Я вижу только военных, но они просто стоят, как статуи, и смотрят сквозь людей.

— Правила есть, — усмехнулся Джед. — Главное правило — у кого ствол, тот и прав. А у военных приказ, не допускать массовых бунтов. Отдельные грабежи, драки или убийства, их не волнуют. Это называется «поддержание стабильности». Пока толпа не штурмует правительственные здания, всё в порядке.

Они прошли мимо группы людей, столпившихся у импровизированной доски объявлений.

— …вырвали сумку прямо из рук, средь бела дня! — плакала женщина, обращаясь к мужчине, который лишь гладил её по плечу. — В ней были все наши документы!

Марк покачал головой.

— Это безумие. Вон там…

Олсен указал на кафе с чистыми окнами, внутри которого виднелись силуэты людей.

— люди пьют кофе. Сидят, разговаривают. А в десяти шагах от них женщина пытается продать детские ботинки. Как они могут? Как можно оставаться спокойным посреди этого ада?

— если не найду сегодня антибиотики, ему станет хуже, — прошептала кому-то по-английски молодая азиатка, стоявшая неподалёку. — У него жар уже третий день…

— Человек ко всему привыкает, Марк, — со вздохом ответил Джед. — К голоду, к страху, к смерти за углом. Он строит себе маленький мирок, в котором всё ещё есть кофе и чистая чашка. Иначе можно сойти с ума. Это защитный механизм. Ты отгораживаешься от чужого горя, потому что если впустишь его в себя, оно тебя сожрёт.

— Я не могу к этому привыкнуть, — остановился Марк и сжал кулаки. — Я смотрю на всё это и думаю о своей семье. Я привёз их сюда, Джед. Я обещал им безопасность. А что я им дал? Этот… этот город-помойку. Что, если нам придётся вот так же сидеть на тротуаре? Что, если у нас отберут яхту? Что, если кто-то из