Фатум - Ксения Шаманова

Выключили электричество. Тусклый свет рассеялся, как наваждение, ничего не осталось, тьма поглотила всё — и даже звук.

— Что ты? — раздался тревожный голос. Но он прозвучал точно из подземелья, а фигура собеседника окончательно исчезла из поля зрения. Возможно ли, что одиночество сыграло с Алисой такую злую шутку и этот незримый друг не более чем выдумка?

Алиса обхватила себя за плечи и закрыла глаза. Пусть это будет дурным сновидением, а когда она проснётся — всё вернётся на свои места. Быть может, очнётся в полупустом книжном магазине перед закрытием, положит тёплую ладонь на плечо растерянного консультанта и назовёт своё имя снова… А сейчас музыка. Ей обязательно нужна музыка. Она представит…

Но что это такое? Печальные аккорды, сорванные с гитарного грифа, порождали рассеянные звуки. Они становились всё громче, накатывались друг на друга и ласкались, как морские волны. Алиса снова открыла глаза, доверчиво протянула руку и почувствовала робкое прикосновение холодной ладони смотрителя маяка.

Сомнений быть не могло: это был он, человек с гигантским сердцем, освещающим дорогу заблудшим путникам. Приятный мужской голос вырывался наружу из мобильного телефона… Алиса жадно ловила взглядом слабую вспышку света.

Застыв на ветру,

У синего льда.

Я скоро умру —

Уйду навсегда[23].

— Обожаю эту песню. Конечно, она очень грустная, но это первое, что я смог найти у себя в телефоне. Когда помогаешь человеку, ты ведь просто подчиняешься инстинктам. Сердце само подсказывает тебе, что ты должен сделать в следующую секунду. А ведь именно музыка спасает тебя, неправда ли?

Алиса кивнула. — Музыка и… ты, — она положила голову на его плечо.

Всё, что любил, но не ценил,

Потерял я вмиг,

И навсегда Всадник из льда

Позабыл твой лик[24].

Девочка в ночной пижаме сидела у двери воспитательницы, обнимая озябшие коленки. Она не знала, когда умрёт: прямо сейчас или минутой позже. Представляла, как её кладут в маленький тесный гроб. Вытянутые лица с уродливыми ртами плюются на выбеленную щеку покойницы и вместе с комом земли бросают последнюю язвительную насмешку, которая падает на крышку гроба и застывает стеклянной каплей дождя. А может быть, её и вовсе не похоронят: скажут, что не заслужила такой чести. В конце концов, у кого найдутся средства на похороны какой-то сиротки? Всё рассеется, как дым, — любое воспоминание, оставленное ручкой в тетради. Они сожгут её рукописи одной промозглой ночью, а пустые страницы безжалостно вырвут — в детском доме чистая бумага пригодится. Замёрзшая девочка повела плечами: кажется, всё ещё жива, потому что до сих пор слышит приглушённые звуки концерта № 2, неровное дыхание и небрежный храп женщины с каменным лицом. Когда музыка замирала, Алиса нехотя поднималась и медленно брела в комнату, где спали такие же брошенные дети. Но она не смогла им понравиться, как будто прилетела сюда с другой планеты на неопознанном летающем объекте. Кто знает, может быть, так оно и было, просто девочка совершенно не помнит страницы своей прошлой жизни, заполненные чьим-то бисерным почерком.

И между тем, ощущая себя неисцелимо чужой, Алиса всё ещё мечтала стать любимой. Гораздо чаще, чем собственные похороны, она представляла, как дверь отпирается… Девочка открывает глаза, поворачивает голову, щурясь от внезапной, резкой вспышки света, и видит женщину в белой ночной рубашке с полурасплетёнными косами. Она пахнет парным молоком, дегтярным мылом и яблочным пирогом, который обычно дают на полдник по праздникам.

Алиса улыбается, тянет прозрачные руки и оказывается в тёплых объятиях. Малиновые губы воспитательницы слегка подрагивают — как и всегда, когда она волнуется. Женщина берёт девочку на руки, приносит в свой светлый комнатный мир и укутывает одеялом. Потом задувает пламя свечи над головой утомлённого ребёнка, и девочка проваливается в сон… Ей снится прекрасный город, что на другом конце нашей несовершенной вселенной, где люди сидят в кругу и пожимают друг другу руки. Алиса наблюдает за их светлыми лицами из центра круга и почему-то хочет шалить и смеяться. Какой-то старец с длинной, аккуратно расчёсанной бородой грозит ей пальцем. Девочка собирается встать и подбежать к нему, но не может пошевелиться.

— Как же тебе было одиноко, бедненькая, — Роман гладит Алису по голове. Она снова превращается в того самого недолюбленного ребёнка, который подбирает крошки поруганной любви с обеденного стола скупой жизни.

— Знаешь, это было самое приятное сновидение, хоть и в конце мне стало страшно… Но я просыпалась, ты знаешь, я ведь всегда просыпалась. А вот однажды чуть не застряла там…

— Во сне? — Рома продолжал гладить её волосы, нанизывая на пальцы кукольные пряди. Какой же она ребёнок! Разве взрослой девушке придёт в голову выкрасить их в такой цвет? И эти платья, которые она носит… Точно явилась из таинственной эпохи Возрождения.

— Да, ты знаешь… Мне снилось, будто у меня не было имени. Меня называли К-140 или что-то в этом роде. Я жила на счастливой планете, просто совершенно не ценила этого. С такой страстью к страданиям мне было суждено стать человеком.

— Кем же тогда ты была раньше, если не чувствовала себя человеком? — Рома говорил тихо, почти шёпотом, точно боялся спугнуть Алисины мысли. Впрочем, он и сам ненавидел громкие звуки, боялся их с младенчества, потому что после каждой ссоры с отцом бабушка закрывалась на кухне и била посуду. Осколки с таким грохотом падали на пол, что мальчик захлёбывался плачем — вот только его всё равно никто не слышал. Старший брат вёл бабушку за руку, усаживал на диван и открывал аптечку. А потом бинтовал, бинтовал, бинтовал — казалось, тому не будет конца.

— Заткните кто-нибудь это исчадие ада! — кивая в сторону детской кроватки, кричала она. И снова крик — орудие, способное разбить вдребезги любую надежду на чудо.

— Я была гомункулом. Искусственным ребёнком, которого создал доктор Т. Так было написано на его белом халате, а больше я ничего не знаю, кроме этой единственной буквы… Такой тёплой, — Алиса прикрыла глаза, пытаясь что-то припомнить.

— Я просила отпустить меня на Землю, а он… он предупреждал меня. — она замолчала. Её дыхание стало прерывистым.

— Что же он тебе говорил? — Рома разрушил затянувшуюся паузу.

— Он говорил, что Земля — это сумрачный лес, в котором я обязательно заблужусь. И пути назад не будет. Люди… Они жестоки… Гораздо хуже диких зверей! Те