Фатум - Ксения Шаманова

— Я вряд ли смогу сегодня разговаривать, но я заранее оплатила эту консультацию, — она обнажила ровный ряд белых зубов. У иного наблюдателя мурашки пробегут по коже от такой улыбки.

Марина Романовна достала из ящика коробку со цветными карандашами и вырвала листок из пухлой тетради на кольцах. Это был привычный способ занять ребёнка, которого приводила на психотерапию какая-нибудь семейная пара, искалеченная чередой неразрешимых конфликтов. Спонтанно нарисованная иллюстрация зачастую оказывалась ключом к разгадке очередной драмы. Два взрослых человека обжигали друг друга ненавидящим взглядом, не понимая, в какой момент всё вдруг затрещало по швам. А ребёнок уже знал ответы на самые мучительные вопросы, вот только никто не слышал слабый голос его души. Алиса напоминала рано повзрослевшую девочку с печальными глазами и всё ещё чистым, но уже израненным сердцем. Кто с таким удивительным мастерством пускал стрелы в эту дрожащую от бесконечных оскорблений мишень? Алиса послушно взяла в руки красный карандаш и нарисовала жирный круг. Полюбовалась на произведение искусства издали и снова положила на стол. Чёрным цветом она изобразила решётку. Затем сняла очки, рассеянно взглянула на внимательную Марину Романовну и принялась растирать подушечками пальцев воспалённые веки.

— Алиса! — психотерапевт настороженно приподнялась. — Алиса, дорогая, прекрати! — она обхватила запястья пациентки. — Алиса, если не можешь рассказать, хотя бы напиши, — Марина Романовна пододвинула к ней огрызок карандаша. Она кивнула и нацарапала на листе такие кривые печатные буквы, как будто никогда прежде не умела писать от руки:

Я БОЮСЬ РУДОЛЬФА БЕЗУГЛОВА.

* * *

Прокурор Лобанова благодарит свидетельницу и бросает косвенный взгляд на подсудимого. Он водит пальцами по пыльному столу и чертит никому не известные знаки. Его чёрные волосы закрывают лицо. Одно плечо кажется выше другого. Нижняя губа вздрагивает всякий раз, когда Марина Романовна повышает голос.

— И вы до сих пор считаете эту девушку нормальной? — поспешно спрашивает адвокат, чтобы опередить любой справедливый вопрос.

— Всё зависит от того, какой смысл вы вкладываете в это слово, — пожимает плечами психотерапевт. Она одёргивает рубашку и прячет руки в карманах джинсов, выставляя наружу большие пальцы.

— У Алисы Лужицкой не было психического заболевания, это я могу сказать точно. Но она травмированная, понимаете? И это всё объясняет, — Марина Романовна поворачивается к обезоруженному адвокату спиной. Секретарь объявляет имя следующего свидетеля слегка охрипшим и заметно уставшим голосом. Я оборачиваюсь, когда слышу фамилию человека, которого любила Мэри.

— В зал судебного заседания приглашается Исаев Роман Тимофеевич, студент колледжа библиотечных и информационных технологий.

В эту минуту я вижу, кого обнимают его сильные загорелые руки. Он целует новую возлюбленную в макушку, стирает слезу с бледной щеки, обжигает ухо горячим утешительным шёпотом и уверенным шагом направляется к трибуне.

* * *

Рома жил в однокомнатной квартирке на окраине города вместе со старшим братом. Николай Исаев лишь изредка появлялся дома, платил по счетам и снова уезжал на неопределённый срок. Рома одновременно ненавидел и обожал его: сложно было не восхищаться человеком, который сделал себя сам. И в то же время тяжело слушать восторженные отзывы бабушки и ловить на себе её разочарованный взгляд. Она всегда рассказывала друзьям и соседям о своём старшем внуке, который ездит в командировки за границу и презентует жизненно важные проекты в области пластической хирургии. Главное, что Николай стал настоящим врачом и дал торжественную клятву Гиппократа, а чем конкретно занимаются пластические хирурги, её уже нисколько не волновало. «Доктор не будет тратить время на ерунду», — любила повторять она, бросая на пол учебник по библиотековедению. Именно поэтому Роман решил съехать: он знал отношение бабушки к его занятиям. А ещё подозревал, что причина её вечного недовольства заключается совсем в другом. Она ведь прекрасно понимала, почему Исаев-младший выбрал такой неблагородный путь. Чувство вины, как червь, грызло изнутри, и что-то похожее на сердце, покрывшееся уродливыми стигматами, вскрикивало от неистребимой боли. А её всегда хочется спрятать от других.

Мать умерла во время родов. Единственная и любимая дочь бабушки. Рома никогда не видел её лица, потому что все фотографии были тщательно спрятаны, а на вопросы мальчика отвечали угрюмым молчанием. Отец защищал сына и ругался с тёщей в гостиной комнате. Но несмотря на закрытую дверь и приглушённые голоса, Рома всё понимал. Его кумир, личный Бог, источник скупой любви и тепла, уходил из мрачной комнаты с румянцем на щеках и трясущейся нижней губой. Он растерянно обнимал младшего сына и вырывался из дома, как из плена, на несколько бесконечно долгих дней.

А потом Исаев оказался в тюрьме, получив несправедливое обвинение в коррупции. Рома знал: всё это глупости, ведь отец — этот сотканный из достоинств человек, образец нравственности, идеал — никогда бы не опустился до взяточничества. Разумеется, его обманули, подставили, предали те люди, которых он считал своими друзьями. Пятнадцатилетний подросток остался в одиночестве на своей крохотной планете, до которой никогда не долетали космические корабли. Старший брат уже уехал в Германию на стажировку, бабушка уволилась из продуктового магазина и почти не выходила из дома. Каждый вечер она отправляла безропотного внука за бутылкой вина или чего-нибудь покрепче. Иногда он возвращался ни с чем, потому что бдительные продавцы просили показать документы и гнали его прочь, называя желторотым юнцом. Тогда бабушка подзывала внука к себе, поднимала голову с подушки и, сощурившись, вглядывалась в пристыженное лицо.

— Ты похож на неё… Похож! Разве ты имеешь на это право? Поди прочь! Даже видеть тебя… противно.

Рома нажал на кнопку электрического чайника. Алиса села на краешек старого углового дивана с тошнотворно зелёными цветами и вежливо дожидалась первого слова. Комната показалась ей довольно большой, но ужасно неуютной; не хотелось бы остаться здесь в одиночестве.

— Извини за такой минимализм, — развёл руками Рома и виновато улыбнулся. Чего же он стыдился? Старого шкафа с незакрывающейся дверцей или деревянного стола со сломанной ножкой? Казалось, поставишь на него локти — и случится маленький апокалипсис. Книги и учебники, небрежно разбросанные на полу, влекли к себе, звали случайного наблюдателя на время оборвать связи с грубой неотёсанной реальностью. Но жёлтые стены вырывали пришельца из объятий красивой выдумки. Они надвигались, они давили и грозились раздавить окончательно, если вовремя не очнёшься. Алиса тревожно повела плечами и сделала торопливый глоток, когда Роман поставил перед ней кружку с горячим зелёным чаем.

— Извини, чёрный закончился, а кофе не купил, — сел