Проклятый Врач. Том II - Дмитрий Лим

Я открыл глаза. Анастасия.

Она стояла на пороге палаты, опершись плечом о косяк. На ней был тот же лёгкий шёлковый халат, расстёгнутый на одну пуговицу больше, чем позволяла этика, распущенные рыжие волосы падали на плечи. Она смотрела на бутылку «Кристала» с откровенным голодом, а потом перевела взгляд на меня.

Но что-то в ней изменилось. Раньше, когда она появлялась в моей палате, воздух вокруг неё, казалось, звенел от напряжения. Её невроз, её извращённая сексуальность, её маниакальная одержимость «сломленными богами» — всё это подпитывалось аномальным фоном. Пылью в вентиляции. Шёпотом Сердца Города. Без этого фона она выглядела… жалко.

Её поза была театральной. Её взгляд — искусственным. Она играла роль соблазнительницы-психопатки, но пьеса уже сошла со сцены.

— Анастасия, — я вздохнул. — Вам полагается постельный режим. И большие седативные.

— О, брось, Саша, — она отделилась от косяка и медленно, покачивая бёдрами, поплыла ко мне. — Я слышала, ты вернулся с того света. Разрезал себе грудь, вытащил какую-то дрянь. Какой акт самоотречения. Какая жертва. — Она наклонилась ко мне, её духи, тяжёлые и приторные, ударили в нос. — Ты теперь ещё более сломлен, чем прежде. Эти шрамы… эта седина… эта инвалидная коляска. Ты идеален.

Она протянула руку, пытаясь провести пальцем по моему шраму на груди.

Я перехватил её запястье. Не левой, обсидиановой кувалдой, которой больше не было. А правой, живой, человеческой рукой. Хватка была слабой, но Анастасия замерла.

— Сядьте, Анастасия, — сказал я ровным, ледяным тоном. Тоном главврача, от которого интерны писаются в штаны.

Она моргнула, сбитая с толку моим равнодушием, но послушно опустилась на стул, который только что занимал Морозов.

— Что за грубость, доктор? — она надула губы. — Я пришла поддержать тебя.

— Вы пришли проверить, остался ли я вашей жертвой, — я отпустил её руку. — Но я больше не ваша фетиш-игрушка, Анастасия. И больше не ваш пациент.

Я потянулся к тумбочке, взял бланк назначений и ручку.

— Что ты делаешь? — в её голосе мелькнула первая, пока ещё слабая нотка тревоги.

— Выписываю вам направление, — я быстро заполнил графы. Печатные буквы, чёткий врачебный почерк. — Государственное бюджетное учреждение здравоохранения. Клиническая психиатрическая больница имени Владимира Бехтерева. Отделение пограничных состояний.

— Ты шутишь, — она усмехнулась, но усмешка вышла натянутой.

— Я никогда не шучу с психиатрией, Анастасия. У вас тяжёлая форма эротомании на фоне истерического расстройства личности. Ранее это подпитывалось внешними токсическими факторами, которые… — я замолчал, подбирая слова, — … которые больше не действуют. Сейчас вы находитесь в стадии декомпенсации. Без профильного лечения ваша мания перейдёт в стадию агрессии.

— Ты не посмеешь! — она вскочила, глаза метнули молнии. — Я не сумасшедшая! Я просто… я люблю тебя, Саша! Твою боль! Твою силу!

— Вы любите власть над слабым, Анастасия, — я протянул ей направление. — А я больше не слаб. Идите. Собирайте вещи. Скорая приедет через час.

Она смотрела на бумажку, как на смертный приговор. Её идеально накрашенные губы дрожали.

— Но… туда нельзя с телефонами, — прошептала она. — И там закрывают двери…

— Именно для этого, — я кивнул. — Это для вашей же безопасности. И для безопасности моего персонала, которого вы уже достали своими фокусами.

Анастасия постояла ещё секунду. Потом схватила направление, скомкала его в кулаке и, резко развернувшись, вылетела из палаты. Шёлковый халат метнулся за ней, как крылья рассерженной бабочки.

Я проводил её взглядом. Никакого сожаления. Никакой жалости. Хирург не жалеет раковую клетку, которую удаляет из здорового организма. Моя клиника очистилась от последнего аномального рудимента.

Я подъехал к окну. Колёса кресла мерно постукивали по кафелю. За стеклом шумел город. Машины гудели на светофорах, где-то вдалеке выла полицейская сирена, по тротуару спешили люди, укрытые зонтами от начинающегося мелкого дождя. Обычный, серый, живой город.

Я прислушался к себе. Раньше, стоя у окна, я слышал его. Гул подземных труб. Шёпот кабелей. Бульканье заражённой канализации. Аритмию мегаполиса. Тук. Тук.

Сейчас была тишина.

Город больше не шептал. Под асфальтом не билось чудовищное, аномальное сердце. Не было ни Системы, ни проклятия, ни обсидиановой руки, ни «тик-так». Был только обычный мегаполис, больной своими обычными, человеческими болезнями. И я, Александр Ким — стареющий, седой, парализованный ниже пояса хирург — был здесь, чтобы его лечить.

Дверь за спиной тихо скрипнула.

— Саша? — голос Лизы был мягким. — Ты как?

Я обернулся. Она стояла в дверях, держа в руках две пластиковые кружки с больничным кофе.

— Я в порядке, Лиз, — я улыбнулся ей. Улыбка далась легко. — Просто слушал тишину.

Она подошла, протянула мне кружку. Горячий, горьковатый запах дешёвого растворимого кофе защекотал ноздри.

— Костромина выписали. Поймал такси, ругался на таксиста, что тот не принимает биткоины. Обычный пацан, — Лиза села на подоконник рядом со мной. — Света печёт пирожки с капустой. Лёха спит в ординаторской, свернувшись калачиком. Дмитрий Борисович звонит поставщикам оборудования.

— Идеальная картина нормальной жизни, — я сделал глоток. Кофе был отвратительным. Идеально отвратительным.

Мы сидели у окна, плечом к плечу. Два уставших человека в белых халатах. Два выживших.

Город молчал. И в этой тишине было больше музыки, чем во всех аномальных резонансах мира.

Глава 22

Реабилитационный центр встретил меня запахом талого снега, мокрых тряпок и варёной капусты. Запах, лишённый всякой мистики. Обычный запах обычного заведения, где люди учатся заново жить с тем, что осталось от их тел. Я провёл здесь месяц, и за это время ни разу не услышал в голове ни единого звука, ни единого шёпота. Черепная коробка была тиха, как выключенный приёмник. Тишина оглушала сильнее, чем белый шум «Вектора-7».

Левая рука восстанавливалась. Медленно, мучительно, по миллиметру в день. Физиотерапевт — сухощавая женщина по имени Галина Петровна, с руками, способными развальцевать бетонную стену, — разминала мои пальцы каждое утро с такой методичностью, будто выковывала из них инструмент заново. И она была права. Она ковала инструмент.

Обсидиановая оболочка исчезла, оставив после себя кожу, похожую на пергамент, покрытый сетью багровых рубцов и белесых язв. Мышцы атрофировались за время мутации. Сначала я не мог поднять даже стакан с водой. Пальцы дрожали, соскальзывали, отказывались выполнять простейшие команды. Мой хирургический мозг — этот отточенный годами аналитический аппарат — посылал им приказы, а они отвечали слабым, жалким подёргиванием. Будто я пытался управлять чужой рукой, приставленной к телу неумелым хирургом.

Но я — Александр Ким. Я не умею сдаваться. Тем более собственным пальцам.

К концу второй недели я смог сжать теннисный мяч. К концу третьей — удержать ручку и написать своё имя. Почерк был ужасным,