Проклятый Врач. Том II - Дмитрий Лим

сквозь грунт, в самое сердце подземных коммуникаций города. Туда, где билось Сердце. Туда, где мой отец — Сергей Владимирович Ким, инженер, носитель, якорь — занял своё место навсегда.

Вибрация под полами прекратилась. Гул, который преследовал меня с того момента, как Система впервые заговорила в моей голове, исчез. «Тик-так» — этот мерзкий, навязчивый ритм, который стал саундтреком моего безумия, — замолчал. Навсегда.

Я лежал на операционном столе. Грудь была вскрыта, рана кровила. Левая рука — бывшая каменная, бывшая проклятая, бывшая моя кувалда — лежала рядом, слабая, человеческая, покрытая шрамами и язвами, как рука узника концлагеря. Правая рука сжимала край простыни так, что побелели костяшки. Лиза стояла надо мной, её лицо было мокрым от слёз, но руки двигались с привычной точностью — она накладывала швы на мою грудную клетку, стягивая края раны, закрывая то, что я сам себе открыл.

— Саша, — она наклонилась ко мне. Её голос дрожал, но был твёрдым. — Саша, ты живой?

Я хотел ответить. Хотел сказать что-то язвительное, что-то про то, что вскрытие собственной грудной клетки без наркоза — не лучший способ провести утро, но что бывают и худшие варианты. Хотел пошутить про Морозова, запертого за бронированной дверью. Хотел попросить пирожок с вишней.

Но слова не шли. Гортань перехватило. Тело — сломанное, истощённое, состарившееся на годы за эти часы — отказывалось сотрудничать. Монитор показывал падение давления. Брадикардию. Контуры операционной расплывались, тускнели, словно кто-то медленно выкручивал реостат освещения.

Последнее, что я видел, — лицо Лизы. Её серые глаза, полные слёз, и губы, беззвучно шепчущие моё имя. Последнее, что я слышал, — глухой, далёкий удар. Тук. Один удар. Ровный, спокойный, лишённый аномальной модуляции. Удар моего собственного сердца, очищенного от проклятия, свободного, человеческого.

А потом — темнота. Тёплая, ласковая, безболезненная. Темнота, в которой не было ни Системы, ни проклятия, ни «тик-так», ни белого шума. Просто темнота. И тишина. И покой.

Я уходил в неё, как хирург уходит из операционной после четырнадцатичасовой смены: с тяжёлыми руками, пустой головой и смутным осознанием того, что завтра будет новый день. Новый пациент. Новая операция.

Но это — потом.

А сейчас — покой.

Глава 21

Свет. Белый, стерильный, лишённый агрессивных ультрафиолетовых примесей аномальных вспышек. Обычный больничный свет, который бил прямо в ресницы, заставляя мозг рефлекторно моргнуть и начать процедуру идентификации реальности.

Я лежал на спине. Это был первый факт, который мой аналитический аппарат обработал после долгой, вязкой темноты. Грудная клетка поднималась и опускалась в ритмичном, механическом темпе аппарата искусственной вентиляции лёгких. Но главное — я дышал. Без свиста, без хрипа, без противного скрежета дренажной трубки в плевральной полости. Лёгкие работали.

Потолок. Та самая трещина в форме высохшей реки, которая стала моим персональным ориентиром в этом больничном лимбе. Но теперь она не казалась зловещим предвестником апокалипсиса. Обычная трещина. Обычный штукатурный дефект, требующий косметического ремонта.

Я попытался пошевелить пальцами правой руки. Получилось. Указательный палец скользнул по натянутой простыне. Чувствительность на месте. Моторика восстановлена. Никакого тремора. Система, которая раньше стабилизировала мою кисть ценой выжигания нейронов, исчезла. Черепная коробка была абсолютно пустой. Ни зелёных строк, ни красных алертов, ни белого шума, ни этого мерзкого, сводящего с ума «тик-так». Тишина. Обычная, человеческая тишина в моей голове.

Левая рука. Моя персональная кувалда. Мой обсидиановый алтарь, на котором я приносил в жертву чужие жизни и своё собственное будущее. Я скосил глаза.

Тёмной, поглощающей свет плоти не было. Вместо неё на простыне лежала человеческая рука. Бледная, иссохшая, покрытая сеткой багровых шрамов и уродливых язв, оставшихся после отторжения аномальной материи. Она выглядела жалко. Она выглядела как конечность узника концлагеря, перенёсшего три приступа гангрены. Но она была живой. Я направил туда всю свою концентрацию. Указательный палец левой руки дрогнул. Движение было слабым, микроскопическим, но оно было. И вместе с ним пришла боль. Тупая, ноющая, пульсирующая. Настоящая человеческая боль.

— Живой, — констатировал я вслух, прислушиваясь к собственному голосу. Хрипотца, сухость в горле, но мой голос. Без металлических ноток, без искажений.

Я попытался сесть. Мышцы пресса отозвались тянущим сопротивлением, но шов на груди держал. Я спустил ноги с кровати. Тяжёлые, чужие, бесчувственные.

Мой хирургический мозг, вернувшийся к привычным клиническим алгоритмам, быстро выдал вердикт. Спинной мозг на уровне Th10. Тот самый разрез, который я когда-то сделал себе сам, чтобы остановить распространение проклятия. Внешний фиксатор, державший меня на ногах ценой сжигания теломеров, исчез вместе с Системой. Аномальная энергия, подпитывавшая мёртвые нервные окончания, испарилась. Некроз тканей, необратимая дегенерация, вызванная использованием проклятой энергии в качестве костылей. Ноги остались парализованными. Навсегда.

Я посидел на краю кровати, упираясь руками в матрас, и смотрел на свои ступни. Они были тёплыми на ощупь, кровь циркулировала, но сигналы от мозга туда не доходили. Ирония судьбы. Я вырезал из себя демоническое семя, спас город от подземной детонации, вернул отца в небытие, но не мог встать и дойти до туалета самостоятельно.

— Александр Сергеевич! — раздался сдавленный шёпот у двери.

Я повернул голову. В палату, стараясь не скрипеть ботинками по кафелю, просочилась Света. Её глаза были красными от недосыпа, впалые щёки покрылись нездоровым румянцем. Она несла перед собой поднос, накрытый полотенцем, с видом сапёра, несущего разминированную бомбу.

— Тише, тише, — она приложила палец к губам, подходя к кровати. — Вы только не пугайтесь. Лиза Андреевна строжайше запретила вас будить. Она два дня не спала, я её еле уговорила пойти в ординаторскую прилечь. А я тут дежурю. Пирожок с вишней принести не могла, тесто не подошло, но я бульон сварила. Куриный. Настоящий, из фермерской курицы, не из этих кубиков.

Два дня. Я отключился на двое суток. Моё тело, наконец избавленное от постоянного энергетического вампиризма, просто взяло паузу на реставрацию.

— Света, — мой голос был хриплым. — Если этот бульон хоть наполовину так же хорош, как твоя улыбка, я готов жениться на тебе прямо сейчас.

Она вспыхнула, как маковый куст в июле, и чуть не выронила поднос.

— Что вы, Александр Сергеевич, Лиза Андреевна меня убьёт! Она сказала, что если вы до утра не очнётесь, она… она такое сделает с реаниматологами!

— Лиза здесь? — я оглядел палату.

— В ординаторской. На диване. Она два дня стояла над вашей капельницей, меняла флаконы, проверяла диурез. Она даже есть отказывалась. Я ей бутерброды совала, она их как автомат жевала, не отрывая глаз от монитора.

— Светочка, будь добра, найди мне инвалидное кресло. И скажи Лизе, что я проснулся. И что я крайне голоден.

Через пятнадцать минут я сидел в кресле, укутанный больничным халатом, и медленно, глоток за глотком, пил горячий куриный