Лекарь Фамильяров. Том 14 - Александр Лиманский

— Ничего страшного с ним не происходит, — договорил я. — Полижут его ещё дня три, он поймёт, что от этого не умирают, и успокоится. Ты его завтра выведешь во двор, вернёшься, и Пухлежуй встретит его как родного. Через неделю они будут спать на этом диване вдвоём, а ты на полу.

— Не хочу, — Саня замотал головой.

— Чего не хочешь? На полу?

— Не хочу, чтоб он это понял, — Саня смотрел на пса. — Он же боевой, Мих. Он же Кувалда. У него шрамы вот такие, — Саня показал руками, — он в яме двадцать боёв выстоял, я по ушам считал. А тут он через неделю будет лежать и давать себя вылизывать, как какая-нибудь болонка. Он же себя потеряет. Собственное я, и перестанет быть Кувалдой.

Он сказал это без шутки, и я не стал шутить в ответ.

Отчасти он был прав. Пёс, которого ежедневно моет посторонний зверь, а хозяин при этом умиляется, действительно через месяц становится другим псом. Характер у него меняется на домашний, и в большинстве случаев хозяева именно этого и хотят. Но Саня взял Кувалду не ради болонки. Он взял его ради того ровного шага в коридоре и ради того, как этот пёс встаёт, и это терять ему не хотелось. Я мог бы с ним поспорить и, пожалуй, выиграл бы, только спор был не про собаку.

— Ладно, — я хлопнул себя по коленям. — Тогда разводим. Пухлежуй временно возвращается в пет-пункт. Кувалда обживается здесь один, недели две, чтобы квартира стала его. Потом привезём Пухлежуя обратно и познакомим заново, уже на территории Кувалды, тогда он и отпихнёт, если захочет. Устраивает?

— Устраивает, — Саня выдохнул так, что у него опустились плечи. — Мих, ты гений. Я ж говорил, ты всё разрулишь.

— Разрулил. Собирай его.

Саня встал, сделал два шага к кухне, где на крючке висела шлейка Пухлежуя, и остановился посреди комнаты. Я видел, как до него доходит. Он посмотрел на шлейку, диван, потом на меня.

— Мих, — он обернулся ко мне. — Я же его не отвезу.

— Почему?

— А Кувалду с кем оставлю? Одного? Я же его сюда только привёл. Он же в углу сидит. Я на две минуты на кухню вышел, и вот что вышло, а тут два квартала туда и обратно, это полчаса. Я его не брошу, Мих. Первую ночь не брошу.

Я молчал и смотрел на него. Саня отвёл глаза на шлейку и осторожно заговорил.

— Мих, а может ты… Ну… отвезёшь? Тебе же всё равно мимо. Ну не мимо, но рядом. Ты же в клинику всё равно, ну, не сейчас, но. Я бы сам, ты же знаешь. Но он же. Ты же видишь.

— Ну Шестаков, — сказал я. — Ну наглец.

— Мих, — он сложил ладони.

— Я тебе кто, курьер? Это ты у меня курьер. Одиннадцать почти. У меня экзамен в пятницу, в четверг Смолина по билетам, у меня дома ужин остывает.

Саня продолжал держать ладони сложенными и молчал, что для него было тяжелее любых уговоров. Кувалда смотрел на нас обоих. Пухлежуй у моей ноги стучал хвостом и ждал, кому его отдадут. Ладно, Покровский, подумал я, отвезёшь, не в первый раз.

— Надевай шлейку, — сдался я и встал с дивана. — Отвезу. Но ты мне за это неделю без выходных, и не ной.

— Не ною, — Саня уже снимал шлейку с крючка. — Пухля, иди сюда. Иди, мохнатый, покатаешься.

Пухлежуй пошёл. Шлейку он знал, он в ней на открытии крыла водил парад, и сунул голову в петлю сам. Пока Саня застёгивал ремень под животом, я подхватил сумку и оглянулся на диван.

Кувалда следил за Пухлежуем и за шлейкой в руках Сани. Когда Саня выпрямился с поводком в руке и Пухлежуй пошёл за ним к порогу, пёс поднял голову. Дрожь ещё шла, но уже редкая, отдельными волнами. Пухлежуй у самой двери обернулся и потянулся к дивану всей мордой, но поводок не пустил.

«…грустный остался… потом полижу… потом…»

— Потом, — согласился я. — Через две недели.

Саня передал мне поводок и остался в дверях, босой, в одном носке, второй он где-то потерял, видимо, пока оттаскивал Пухлежуя от Кувалды. Друг смотрел на нас с площадки и придерживал дверь.

— Мих. Спасибо.

— Дверь закрой, — отмахнулся я. — И ложись. И к нему на диван не лезь, пусть сам придёт.

Дверь закрылась. Я слышал, как за ней прошёл по комнате Саня и как скрипнул диван. Что там сделал Кувалда, я уже не слышал.

* * *

Обратно я шёл пешком. Такси на два квартала ночью с Пухлежуем на поводке было бы уже перебором даже для меня, а сосиска шла хорошо, вразвалку, обнюхивая каждый столб и не задерживаясь ни у одного дольше секунды. Ему нравилось. Ночной город, новые запахи, впереди человек с поводком, а на диване позади остался большой грустный, которого разрешили полизать через две недели. Я подумал, что из всех участников сегодняшнего вечера Пухлежуй единственный ничего не потерял.

Клиника должна была стоять тёмной. Я сам гасил лампу над стойкой час назад и сам проверял замок на задней двери. Вместо этого в окне ординаторской горел свет, из-под абажура, и я остановился на другой стороне улицы с Пухлежуем у ноги и посмотрел на этот свет, перебирая варианты. Я не мог забыть выключить, я помнил, как щёлкал выключателем. Ксюша ушла в восемь. Денисов был в Бродах. Смолина ушла последней, я сам видел, как она пошла в сторону дома.

Оставались варианты, которые мне не нравились. Я перешёл улицу.

Дверь была заперта. Я вставил ключ, замок открылся изнутри раньше, чем я успел его повернуть. На пороге стояла Смолина в халате поверх свитера, с планшетом под мышкой и с таким лицом, будто это я тут задерживаюсь после работы.

— Михаил Алексеевич, — она посторонилась. — Заходите. Это Пухлежуй?

— Это Пухлежуй, — я вошёл и пропустил сосиску вперёд. — Екатерина Андреевна, я вам ещё днём выписал предписание спать. Я сам видел, как вы пошли к дому.

Глава 19

— Предписание предписанием, — Смолина закрыла за мной дверь и заперла, — а дежурить надо. Я забыла, что моя ночь. Совсем забыла, вылетело. Вспомнила у самого подъезда, уже ключи достала. Постояла и пошла обратно.

Она сказала и пошла в ординаторскую, не дожидаясь ответа. Я стоял в холле с поводком в руке и вспоминал график. График висел у Любы за стойкой, я его утверждал сам, и на ночь со среды на четверг там с прошлой