Лекарь Фамильяров. Том 14 - Александр Лиманский

— Я не трогаю, — голос в трубке был растерянный. — Он сидит, на меня смотрит. Господи, а Тимофей где?

— У нас, — успокоил я. — Живой, подпиленный, злой. Разворачивайте такси и везите кролика назад, тут вас ждут.

— Я в пробке, — пробормотал Артём. — Минут двадцать.

— Мы подождём, — я посмотрел на часы. — Кролик третий день не ест, ему двадцать минут погоды не сделают. Только переноску не открывайте, а то ловить его будете по всему такси.

Артём сказал, что не откроет, и отключился. Вероника Сергеевна села на стул у окна, тот самый, с которого всё началось, и поставила крысу рядом с собой. Крыса в переноске возилась и грызла прутья, ей уже хотелось дерева.

— Двадцать минут, — Люба положила трубку. — Михаил Алексеевич, шо делать с записью, у нас ещё пятеро.

— Пропускайте следующего к Екатерине Андреевне, а Веронику Сергеевну ко мне, как только кролик доедет. Я пока чихуахуа посмотрю.

Чихуахуа звали Боня, и с Боней всё было просто, хозяин, парень в спортивном, три дня кормил её со стола, потому что «она так смотрела», и теперь она смотрела так же, только на всё подряд, с поносом и с дрожью в задних лапах. Я прогнал её сканером, чтобы исключить худшее, и ничего не нашёл, кроме переполненного кишечника и Ядра первого уровня, которое честно пыталось справиться с копчёной колбасой. Я назначил диету с сорбентом и три дня без стола. Парень слушал и кивал, я видел, что назавтра она снова так посмотрит, а он снова не выдержит, и через месяц мы увидимся опять.

Из смотровой выглянула Смолина. Двери у нас тонкие, а Вероника Сергеевна кричала, так что Смолина все слышала.

— Бирки, — проронила она. — Наклейка на переноску при регистрации. Фамилия и кличка. Я об этом говорила в первый месяц.

— Говорили, — согласилась Люба. — Я тогда сказала, что у нас переноски все разные. Ото ж, все разные. Кроме этих.

Кролик приехал минут через двадцать пять. Артём внёс переноску на вытянутых руках, и я заметил, что руки у него дрожат сильнее, чем при крысе, хотя кролик ни разу его не укусил. Вероника Сергеевна вскочила, они обменялись переносками через стойку, и в холле стало тихо. Все смотрели, как женщина открывает дверцу и заглядывает внутрь.

— Шпунька, — выдохнула она. — Шпунечка. Ты моя. Ты тут.

— Извините, — Артём переминался у стойки. — Я не посмотрел. Они одинаковые. Я спешил, вообще не смотрел.

— Все живы, — подвёл я итог. — Все на месте. Артём, дерево не забудьте. Вероника Сергеевна, идёмте, посмотрим, почему Шпунька не ест.

Смотреть пришлось недолго. Кролик был вислоухий, серый и тяжёлый в руках, передние резцы у него стёрлись почти до дёсен, неровно, с одной стороны больше, чем с другой. Хозяйка держала его на мягком корме, потому что «ему так удобнее», и за два года зубы, которые должны были стачиваться о сено, сточились сами о себя, до нерва. Ему было больно есть, вот он и не ел.

— Смотрите, какая ирония, — сказал я, показывая ей стёртые резцы. — У крысы зубы отросли, потому что ей нечего грызть. У вашего кролика они стёрлись, потому что ему тоже нечего грызть. Один и тот же диагноз с двух концов. Сено, Вероника Сергеевна. Много сена, каждый день, и никакого мягкого корма, пока не отрастут. Сейчас обработаю, дам обезболивающее, через неделю покажете.

— А он будет есть? — она гладила кролика по спине, не глядя на зубы.

— Сено будет. Сегодня же. Ему просто нужно, чтобы перестало болеть.

«…болит… мягкое… не хочу мягкое… хочу жевать… долго жевать…»

Кролик сказал это, когда подействовало обезболивающее, и потянулся к краю пелёнки, в которую его завернули. Жевал он её с таким выражением морды, что Вероника Сергеевна заплакала.

Когда она ушла, унося кролика и пакет сена, который Ксюша выдала ей из наших запасов, Люба записала что-то в журнал и, подчеркнув два раза, прочитала мне вслух.

— Переноску из рук не выпускать. Правило. С сегодняшнего дня.

Следующий клиент, парень с чихуахуа, поставил переноску на стойку перед Любой и пошёл вешать куртку. Люба посмотрела на неё и на меня, потом на свою запись. После этого она молча взяла переноску в руки и держала её так, пока парень не вернулся.

* * *

Телефон зазвонил в обед, когда я стоял у чайника в ординаторской и решал, успею ли выпить чай до чихуахуа номер два. Номер был незнакомый, городской.

— Покровский, — ответил я.

— Михаил Алексеевич. Серебряников, — представился голос.

Голос я узнал бы и без фамилии, сухой, ровный, с той манерой ставить точку после каждого слова, от которой Комарова в своё время роняла брошюры.

— Валерий Петрович. Слушаю вас.

— Я по вашему делу, — начал он без предисловий. — По экзамену. Помните, я обещал попробовать, ничего не обещая? Так вот. Мне удалось договориться. Вашу аттестацию переносят.

— На когда? — я поставил кружку.

— На послезавтра. Пятница, десять утра, там же, где назначали, комиссия та же. Дронов в курсе, он и подписал перенос. Сказал, что ему без разницы, когда именно вас валить, лишь бы два часа были его.

Я сел. Чайник за спиной щёлкнул и выключился.

— Отличная новость, — выдохнул я. — Спасибо. Валерий Петрович, я вам очень благодарен, я не думал, что это вообще можно сдвинуть.

— Можно, если знать, кому позвонить, — сухо заметил Серебряников. — И если вам эти люди должны по мелочи. Теперь они мне не должны. Считайте, я списал ради вас пару мелких долгов и хочу, чтобы это окупилось.

Я отметил это про себя так же, как отмечал условия Дронова. Человек из надзора потратил на меня то, что копил годами, и сделал это не по дружбе, мы виделись один раз за чаем с Любиными кексами. Значит, у него был свой расчёт, и я его не знал. У меня появился ещё один долг, на этот раз я даже не знал его размера.

— В каком смысле? — не понял я.

— В прямом. Сдайте им так, чтобы запомнили. Утрите нос всей комиссии, Дронову в первую очередь. Мне доложат, как прошло, и я хочу, чтобы доложили с удивлением. Больше мне от вас ничего не нужно.

— Постараюсь, — пообещал я.

— Не старайтесь. Сдайте, — отрезал он и положил трубку.

Я посидел с телефоном в руке. Два дня. Сегодня среда, приём до вечера, завтра четверг, приём до вечера, и в пятницу в