Лекарь Фамильяров. Том 14 - Александр Лиманский

— Я испугалась, — продолжала Смолина, и на этом слове она впервые посмотрела мне в глаза. — Не за себя. Бабушка старая, она одна в квартире, брат к ней раз в неделю, а я реже. Я передала Жоре две истории болезни. Обычных пациентов. Кот с мочекаменной и хомяк с абсцессом, обе выписные, с улицы, никаких наших. Я их пересказала ему по телефону, он записывал. Ни одной бумаги я ему не дала, это было моё условие с самого начала, и он его принял.

— Это всё, что они хотели узнать? — спросил я, когда она замолчала.

— По зверям всё, — она покачала головой. — Больше он про зверей ни разу не спрашивал. Он спрашивал, сколько у нас клиентов в день. Какой средний чек. Сколько операций в неделю. Сколько человек в штате и на каких окладах. Есть ли очередь и на сколько дней. Каждый раз, когда звонил, он начинал с погоды, а заканчивал средним чеком.

Я выпрямился на стуле. Средний чек. Штат. Очередь.

Средний чек считают перед покупкой клиники или перед тем, как открыть такую же через дорогу. Ещё его считают перед тем, как решить, стоит ли она того, чтобы её давить. Из трёх вариантов мне ни один не нравился, и первый я уже проходил.

— Они снимали финансовые показатели, — выговорил я.

— Да! — она подалась вперёд, и снова выдернула руки из-под стола. — Да, и я не сразу это поняла, в этом весь ужас. Я думала, они ищут наших санкционных зверей, и я всё время ждала, когда он спросит про стену, про сову, и готовилась врать, а он спрашивал про чек.

— Каких-каких зверей? — переспросил я.

— Санкционных, — Смолина опустила глаза. — Я так называю. Про себя. Всех наших незарегистрированных. У меня в планшете так и стоит, «санкционные», чтобы если планшет кто-то откроет, то не понял.

— Понял, — кивнул я. — Дальше.

Слово мне понравилось. Оно было точное, как всё у неё, наших нелегалов действительно держали по моей санкции, и эта санкция была устная. Я отметил, что планшет со списком «санкционных» лежит у неё в сумке, а сумка каждый вечер уезжает домой, и что об этом нам тоже придётся поговорить, но не сегодня.

— Дальше я поняла, что под зверей он не копает, — она говорила уже быстрее. Ему вообще неинтересны звери, болезни и методы. Ему нужно было понять, насколько эффективна клиника. Сколько она приносит на одного врача. Сколько на квадратный метр. Жора один раз так и спросил, метраж, и я тогда впервые задумалась, зачем шпиону метраж.

— Так, это понятно, — я поднял ладонь.

— Да подождите, Михаил Алексеевич, — она перебила меня и сама на этом сбилась. — Я не закончила. Я прекратила с ними общение. Сразу, как только вы мне рассказали про Феликса. Потом про дракона. Я поняла, что в следующий разговор я могу сболтнуть лишнее просто от усталости, одно слово, и всё, и я перестала брать трубку. Он звонил ещё месяц. Потом реже. Потом он прислал сообщение, фотографию бабушкиного подъезда, без слов. Ничего не случилось. Я проверяла каждую неделю, брат ездил. Я думаю, они блефовали с самого начала, но я это поняла только сейчас, а тогда я не знала.

Она замолчала, и я увидел, что у неё дрожит нижняя губа. Слёз в глазах не было, главное она ещё не сказала, а силы на главное у неё кончались.

— Не увольняйте меня, пожалуйста, — выговорила она. — Я очень дорожу работой. Я к вам ко всем прикипела, я не думала, что смогу так прикипеть. Феликс. Нюша. Паскаль. И тут дракон, Михаил Алексеевич, живой дракон за стеной, я к нему ночью хожу, я ему «привет» говорю, вы же слышали вчера. Я не смогу обратно. Я не знаю, куда обратно.

Я встал, обошёл стол и взял её за плечи. Плечи под халатом были твёрдые, она держала спину вторые сутки и отпускать её, похоже, разучилась.

— Успокойтесь, — велел я. — Я не собираюсь вас увольнять. Наоборот. Вы очень мужественная девушка. Отличный врач, это я знал и до сегодняшнего дня. А теперь выясняется, что вы всё это время одна, молча, без помощи, противостояли Синдикату, и у вас получилось. Надо было сразу мне сказать. Сильно раньше.

Смолина покраснела. Я видел, как краска пошла от воротника халата вверх, и понял, что этого цвета на ней в клинике никто не видел.

— Я собиралась, — она не отводила глаз, но голос стал тише. — Я несколько раз собиралась. Я боялась, что вы не поймёте. Что вы услышите «передала истории болезни» и дальше слушать не будете. А вчера, когда вы при всех сказали, что доверяете мне, что мы одна команда и вы за меня, мне стало так совестно, что я ночь не спала. Я лежала и составляла этот разговор, составила раз десять. Ни одна версия не годилась, и я решила рассказать как есть.

— Это не признание, — отрезал я.

Она моргнула.

— Это не признание, это доклад, — я не дал ей вставить слово. — Вы правильно сделали, что рассказали. И вы правильно сделали, что порвали с ними, и сделали это вовремя, пока ничего не узнали, чего им действительно нельзя знать. Только это и было важно, и вы это сделали сами, без меня. Дальше моё дело. У вас проблемы из-за моей клиники, значит, это моя проблема, а не ваша.

— Но как же, — она посмотрела на меня, и в этом взгляде было больше недоумения, чем облегчения. — Они же узнали, сколько у нас пациентов. Какой чек. Штат.

— Плевать, — отмахнулся я и отпустил её плечи. — Это не секретная информация. Можно встать у окна напротив, и считать, кто входит и кто выходит. Можно посмотреть на прайс на стойке и умножить. Плюс-минус десять процентов все всё понимали и без вас. Я вам больше скажу, Флаберович с Якубсом это считали, когда открывались напротив, и просчитались, потому что чек они умножили, а руки не учли.

Я вернулся на своё место и сел. Подсчёт, который я откладывал, теперь можно было закончить.

— Вас, скорее всего, взяли не ради информации. Информация была предлогом. Вас взяли, чтобы держать на крючке. Вы один раз передали, во второй раз передадите легче, а в третий вам уже не надо угрожать, вам достаточно напомнить. Они вложились в вас на будущее. Когда им что-то понадобится по-настоящему, они не пойдут в архив за вашими двумя историями, они придут к вам и скажут: «Катя, помнишь». Так