Лекарь Фамильяров. Том 14 - Александр Лиманский

— А Смолина, — сказала она. — Она с ума сошла, что ли? Ты ей спать велел.

— Велел, — я отложил ребро. — Она забыла, что дежурит. Я тоже забыл. Клиника час стояла пустая, и никто не заметил, ни она, ни я. Хорошо, что вспомнила.

— И ты её оставил, — Олеся смотрела на меня.

— Она не спросила. Она поставила меня перед фактом и села за третий билет. Мне надо было её оттуда вытаскивать силой, а сил у меня к тому моменту хватало только на ключи.

Олеся кивнула, как будто ответ её устроил, и налила мне чаю. Я допивал первую кружку, когда она сказала, глядя в свою:

— А у меня тоже новости. Хорошие.

— Валерия? — насторожился я.

— Нет, — она отмахнулась. — Марина. Ты знаешь, что про наше кафе слух пошёл? По району. Сегодня две женщины с Литейного пришли, специально, им кто-то сказал, что у Марины можно с котом посидеть. С котом, Миш. Они с котом в переноске приехали на трамвае, чтобы посидеть с ним в кафе. И взяли по два кофе и по пирожному, просидели полтора часа, кот сидел на стуле.

— И как Марина? — я отодвинул пустую тарелку.

Она рассказывала это, подавшись вперёд, и водила пальцем по столу, показывая, где стояла переноска, где сидел кот и две женщины с Литейного пили кофе. Такой я её видел редко, чаще она рассказывала о работе с усталой усмешкой, отработав двенадцать часов на ногах. Сейчас усталости в ней не было совсем.

— Марина сегодня кассу считала три раза, — Олеся заулыбалась. — Стоит у аппарата и считает. Потом ко мне подошла и говорит: «Олеся, а если мы ещё два столика поставим, где ты стулья возьмёшь?» Я говорю, найду. Она говорит, найди. Миш, это Марина сказала. «Найди». Она мне месяц назад про стулья говорила, что я ей мебель порчу.

— Это хорошо, — сказал я, и это действительно было хорошо, лучше рёбрышек. — Это очень хорошо, Олесь. Значит, работает и ты была права про зверей за столиками, а Марина нет.

— Я знаю, что была права, — Олеся задрала подбородок.

— Я тоже знаю. Я просто говорю это вслух, чтобы ты услышала.

Она посмотрела на меня через стол и ничего не ответила, только подвинула мне тарелку с хлебом, хотя я не просил.

Потом она спросила про пятницу. Я сказал, что перенесли, Серебряников звонил в обед, комиссия та же и место то же, только не четырнадцатого октября, а послезавтра в десять. Олеся положила ложку.

— Послезавтра, — повторила она. — А ты мне когда собирался сказать?

— Сейчас. Вот, говорю.

— Миш, — она подняла брови.

— Я узнал в обед, — я поднял ладони. — После этого был кролик, потом Кувалда с Саней, Денисов из Бродов, билеты и потом Пухлежуй. Ты первая, кому я это говорю не по работе.

Она смотрела на меня ещё какое-то время, потом вздохнула.

— Ты готов? — она собрала со стола тарелки.

— Смолина считает, что на третьем билете я плаваю, на границе применимости. Сегодня она меня по нему уже прогнала, я четыре раза ошибся и один раз ответил. Завтра после обеда прогонит ещё раз, и пятый следом.

— Значит, готов, — заключила Олеся.

— Иди спать. Я посуду сама.

Я пошёл в комнату. Шторм лежал на диване во всю длину, на моей подушке, и когда я подошёл, открыл один глаз.

— Подвинься, — попросил я.

Леопард закрыл глаз. Я сел на свободный край, тридцать сантиметров у подлокотника, и попытался сдвинуть его за заднюю лапу. Под ладонью коротко треснуло, и меня дёрнуло до локтя, несильно, для порядка. Шторм не сдвинулся ни на сантиметр.

— Понял, — согласился я с лапой.

Из кухни пришла Олеся с полотенцем через плечо, посмотрела на нас обоих и без единого слова взяла Шторма под грудь и переложила на другой край дивана. Искры под её руками не было. Леопард позволил себя переложить и тут же устроил голову у неё на колене.

— Ложись, — сказала она мне. — Я ещё посижу.

Я лёг и засыпал, глядя на её колено с головой леопарда и на кухонный свет из коридора. Последнее, о чём я успел подумать, был Кувалда, в двух кварталах отсюда он сейчас, наверное, тоже лежит на диване в углу и слушает квартиру.

* * *

Денисов проснулся от крика под окном.

Кричали двое, один басом, другой выше, оба на улице, потому что окно в комнате наверху выходило на ворота. Он сел на кровати и посмотрел на телефон. Без десяти семь. Будильник на ночной замер он поставил на четыре, встал, сходил в ельник с фонарём и записал тридцать восемь и один, и после этого крепко спал, пока не начали кричать. За окном было серо, туман над покосом ещё не разошёлся.

Кричали не в доме. Денисов натянул свитер, сунул ноги в ботинки, не зашнуровывая, и вышел на крыльцо.

У ворот усадьбы стояли машины. Он насчитал пять высоких тёмных джипов с забрызганными до стёкол бортами, брошенных как попало, один поперёк дороги, два на траве. Из машин вылезли люди, человек десять, и теперь толпились у первой, а перед ними, спиной к воротам, стоял Матвей в своей брезентовой куртке, без ружья, с руками в карманах.

— Я вам в пятый раз говорю, — сказал Матвей, и Денисов услышал, что говорит он негромко, но так, что слышно до крыльца. — Лес закрыт. Карантин.

— А я тебе последний раз повторяю, — старший из приехавших, широкий, в короткой куртке, стоял ближе всех и говорил громче всех, — что плевал я на твоё закрытие. Мы тут двадцать лет ездим. Через ваш лес, до избы, каждую осень. Кто ты такой, чтобы мне дорогу закрывать?

— Егерь, — Матвей не вынул рук из карманов.

Денисов переступил с ноги на ногу, и шнурки на ботинках хлестнули по ступеньке. Никто не обернулся. Все смотрели на Матвея, а Матвей смотрел на старшего.

— Егерь, — повторил тот и оглянулся на своих, и те засмеялись, не все, но большинство. — Ты слышал, Валя? Егерь. Позови хозяина, егерь. С хозяином я поговорю.

— Хозяина нет, — сказал он.

— Так позвони ему, — старший ткнул пальцем в сторону дома.

— Позвоню, — согласился Матвей и не двинулся.

Старший подошёл на шаг. Денисов с крыльца видел его красное лицо и видел, что тот смотрит на Матвея сверху вниз, хотя ростом они были почти одинаковые.

— Слушай меня, — старший понизил голос. — У тебя на дороге за деревней стоит шлагбаум и два мужика с ружьями. Мужиков я знаю, они местные, они мне ничего не