Лекарь Фамильяров. Том 14 - Александр Лиманский

На четвёртом прогоне я ответил. Ответил так, как отвечал бы Дронову, глядя ему в лицо, метод разрыва сети на автономные контуры работает на трёхствольных и четырёхствольных сетях, на двуствольных он бессмыслен, потому что там и разрывать нечего, на пятиствольных и выше он опасен, потому что при одновременном пережатии всех стволов выше развилки давление в контурах не успевает выровняться, и Ядро сбрасывает ритм. Это и есть граница. Рекомендация учебника при трёхствольной сети ведёт к гибели пациента, потому что учебник велит держать общий контур, а он при мигрирующем осколке и есть путь осколка к Ядру.

Смолина дослушала до конца, поставила пометку и подняла глаза.

— Вот так, — заключила она. — Если завтра ответите как сейчас, сдадите. Он спросит про границу первым, Михаил Алексеевич, я вам это говорила и повторю. Он умный. Он не будет вас ловить на мелочах, он вам даст говорить, а потом задаст один вопрос про то место, где вы вчера четыре раза упали.

— И я отвечу как сейчас.

— Пятый билет, — она перелистнула планшет. — Два прогона, и я вас отпускаю.

Пятый билет я сдал ей с первого раза и для порядка повторил ещё раз. Пятый был про послеоперационное ведение при надрыве оболочки, тут мне не надо было вспоминать, у меня в руках прошло столько оболочек, что я мог отвечать во сне. Смолина это видела и на втором прогоне слушала вполуха, глядя в окно.

В шесть она закрыла планшет и сказала, что домой, спать, завтра к десяти она в клинике и если я позвоню ей после экзамена, она возьмёт трубку в любом месте. Я проводил её до двери.

Вечером Саня вернулся от Кувалды с докладом, который я выслушал в дверях, поел, лежит, дверь целая, тётя Галя передаёт привет. Саня остался на ночь с Пухлежуем и с Феликсом, а я закрыл журнал на сегодняшнем дне, взял куртку и уехал домой.

* * *

Олеся была дома раньше меня, в квартире пахло жареным луком, а это означало, что ужин уже состоялся без моего участия и меня ждёт его вторая часть. Шторм лежал на диване, на моей половине, вытянувшись во всю длину, и на звук ключа поднял голову ровно настолько, чтобы убедиться, что это я, а не кто-то, ради кого стоило бы встать.

— Раздевайся и садись, — Олеся выглянула из кухни. — Я тебе оставила. Как билеты?

— Третий сдал с четвёртого раза, пятый с первого, — я повесил куртку и снял ботинки, — Смолина сказала, что если завтра как сегодня, то сдам. Она это сказала без гарантии.

— Она тебе гарантию и не даст. Она врач, — Олеся поставила передо мной тарелку. — Ешь. У меня тоже день был. Марина сегодня столы считала.

— Столы? — я поднял голову от тарелки.

— Да. Утром пришли две женщины, те же, с Литейного, со своим котом в переноске, и привели третью. Сели, заказали чай, кота посадили на стул, и он там сидел два часа, а они пили чай и гладили его по очереди. Потом пришла ещё одна, с книжкой, и спросила, можно ли ей тоже с котом. Марина после этого ходила по залу и считала, сколько столов войдёт, если убрать витрину с пирожными.

Я подцепил вилкой ещё картошки.

— Витрину убирать нельзя, — возразил я с набитым ртом. — Витрина кормит, а чужие коты только заманивают. Заманили, дальше пусть работает витрина.

— Я ей то же самое сказала. Она сказала, что витрину можно сдвинуть, — Олеся села напротив и подпёрла щёку. — Миш, у неё глаза горят. Я её такой не видела с открытия. Она всерьёз думает завести своего кота, чтобы сидел в зале.

— Своего кота она не потянет. Он означает миску, лоток, прививки и войну с греленями за подсобку. Пусть посчитает для начала, сколько чаю выпивают три женщины за два часа и окупает ли это одного чужого кота. Я ей завтра посчитаю, если сдам. Если не сдам, посчитаю послезавтра, у меня будет много свободного времени.

Олеся посмотрела на меня так, как смотрела, когда я говорил лишнее, и ничего не сказала. Я доел, отодвинул тарелку и тогда уже рассказал ей про Броды, за едой рассказывать не хотелось. Я рассказал про пять джипов и избу за лесом, куда они ездят охотиться, про старшего, обещавшего протаранить жердь, и Матвея, догнавшего их на пикапе и напугавшего надзором. Про Ричарда я сказал в конце, что он уехал по делам и что его ищут.

— А грелени как? — спросил я спустя несколько секунд, доев всё подчистую.

— Они нормально, но у них не сидели. Рогалик несколько раз проверял их, но каждый раз уходил. Кстати, а Кирилл? — она обернулась от раковины.

— Кирилл на холме. Меряет температуру мха и считает сквозняки. У меня завтра в десять три человека высшей категории и один Дронов, и если я туда не приду, то в Броды я потом смогу ездить только как турист. Денисов справится. Он справляется лучше, чем сам про себя думает, это его главная проблема.

Она кивнула и начала убирать со стола. Я понял, что она думала так же и хотела услышать это от меня. Шторм на диване перевернулся на другой бок, занял ещё сантиметров десять и положил голову на подушку, на которую я обычно кладу свою.

Я подошёл и попробовал его подвинуть. Он не подвинулся. Я попробовал второй раз, взявшись под грудь, и получил в ладонь короткий сухой разряд, от которого руку свело до локтя.

— Шторм, — процедил я, тряся рукой. — Это мой диван. Я за него платил.

Леопард открыл один глаз, посмотрел на меня и не пошевелился. Олеся подошла сзади, наклонилась и положила на него ладонь, под её рукой искры не было, он только повёл ухом и подвинулся, освободив мне край. Я сел, Олеся устроилась на подлокотнике, и мы посидели так втроём вокруг леопарда, занимавшего середину, это было лучшее, что случилось со мной за день.

Перед сном я перевёл телефон на вибрацию, проверил, что звук выключен, и положил его рядом с подушкой, экраном вверх. Завтра до двух часов дня меня ни для кого не было, кроме комиссии, и я сказал это себе вслух, чтобы запомнить.

— Ты с кем разговариваешь? — спросила Олеся из темноты.

— С собой. Провожу инструктаж.

— Спи, Миш. Ты сдашь.

Я уже почти спал и не