Лекарь Фамильяров. Том 14 - Александр Лиманский

Дверь была открыта, я вошёл.

— Покровский, — сказал Дронов, не вставая. — Садитесь.

— Здравствуйте, — я кивнул всем четверым и сел.

Стул был жёсткий, стол широкий, до противоположного края я бы не дотянулся рукой. Человек в центре представился, назвав фамилию и категорию, но фамилии я не запомнил, в этот момент я вынимал телефон из кармана.

Я положил его на стол, перед собой, экраном вверх, и сказал, обращаясь к центру стола, что звук выключен и телефон будет лежать здесь, на виду, чтобы ни у кого не было вопросов. Центральный посмотрел на телефон, на Дронова. Дронов посмотрел на телефон и ничего не сказал.

— Аттестация на высшую категорию, экстерном, — центральный ровно положил бумаги. — Порядок вам известен. Пять билетов, вопросы комиссии, по завершении совещание пройдет без вас. Первый билет задаёт экзаменатор.

Дронов взял верхний лист из своей стопки и, не глядя в него, назвал тему. Первый билет был про дифференциальную диагностику нестабильности Ядра при сохранной энергии, это был билет, не из лёгких, тот, что можно завалить, если начать не с того конца.

Я начал с определения, и пошёл по порядку, чем нестабильность при сохранной энергии отличается от нестабильности при падающей, какие причины надо исключить первыми. Про браслет я сказал отдельно, что он даёт и чего он не даёт, закончил тем, на каком шаге нужен эфирограф, а на каком можно обойтись руками.

Говорил я минут восемь. Дронов слушал, глядя мне в лицо, и ни разу ничего не записал. Центральный записывал. Левый держал руки на столе. Правый, с учебником, дождался, пока я договорю, открыл учебник на закладке и задал вопрос про порядок исключения причин, почему я поставил токсическую на второе место, если авторы рекомендуют на первое.

— Потому что токсическую видно по крови за десять минут, а травматическую надо полчаса искать руками, — ответил я. — Если начать с токсической и она подтвердится, полчаса сэкономлены. Если начать с травматической и не найти, токсическую всё равно придётся исключать, и в любом случае вы потратите десять минут. Логика у авторов верная, а порядок у них из времён, когда анализа крови на эфирные метаболиты ещё не было.

Правый посмотрел на страницу и на Дронова, и я понял, что этот учебник он знает лучше меня и порядок в нём, скорее всего, писал он сам. Дронов не шевельнулся.

— Принято, — сказал центральный и поставил в своём листе какую-то отметку. — Следующий билет.

Дронов взял из стопки лист, и в этот момент телефон передо мной завибрировал. На экране, повёрнутом ко мне, стояло имя. Денисов.

Я посмотрел на экран и не взял. Телефон дрожал секунд десять, потом затих. Дронов смотрел на телефон, потом поднял глаза на меня и ничего не сказал, по его лицу было невозможно понять, видел он имя или нет.

* * *

Матвей сорвался с крыльца раньше, чем Денисов успел обернуться. Пробежав двор наискосок к забору со стороны дороги, он в два шага взлетел на железную бочку под водостоком и выглянул поверх досок. Денисов видел его спину, штормовку, натянувшуюся на плечах, и то, как он замер.

— Квадрики, — выдавил Матвей, не оборачиваясь, и голос у него сел. — С прицепов скатили. Гады. Четыре штуки. Джипы у жерди стоят, а эти уже вон, по обочине.

Он спрыгнул с бочки, лицо у него было красное и злое.

— Ща я им устрою, — Матвей уже шёл к пикапу, на ходу доставая ключи. — Кирилл Андреевич, к холму. К холму, я сказал, и там стойте. Охраняйте нашего великана.

Пикап завёлся со второго раза и, вылетев за ворота задним ходом, развернулся на дороге, задев кузовом куст. Он ушёл в сторону деревни, его мотор на какое то время перекрыл рёв квадроциклов, а потом рёв вернулся, ближе.

Денисов побежал той же дорогой, которой ходил на замеры, через калитку, вниз к ручью, по камням, где Матвей показывал ему, куда ступать. На камнях он поскользнулся, влетел одной ногой в воду по щиколотку и дальше бежал с полным ботинком, не чувствуя холода.

За ручьём дорога шла вверх, через ельник, по тропе, которую он выучил наизусть. Он бежал по ней, задевая плечами ветки, и считал про себя не шаги, а минуты. Шагом сюда было полчаса, окольными путями. Бегом и напрямик он не пробовал.

Рёв шёл где-то справа, за ельником, со стороны дороги, и то приближался, то отставал. Денисов не разбирался в квадроциклах, но по звуку понимал, что их несколько и идут они гуськом. Человек, сидящий на таком, ничего вокруг не слышит, кроме собственного мотора. Думать о чём-то на бегу было легче, чем считать минуты, и хуже всего было думать о людях, оглохших от собственного мотора.

Ельник кончился, тропа вышла на покос, Денисов остановился, чтобы вдохнуть, и в этот момент увидел холм.

Он видел его каждое утро с одного и того же места, и знал каждый его склон. Длинный холм лежал за покосом, покрытый кипреем, с ельником за спиной и с ручьём справа, по утрам над ним стоял пар от тёплого мха. Пар был и сейчас, в десять. Но склон со стороны ельника, тот, что был ближе к Денисову и к рёву, был не такой, как вчера.

Он был выше.

Денисов сделал несколько шагов через покос и снова остановился, когда понял, что видит. Склон отходил от земли. Дёрн на нём шёл пластами, трава ложилась, и из-под неё выступало то твёрдое под сеном, по чему Михаил Алексеевич в первый день стучал костяшками.

Рука. Локоть был уже на весу, сантиметров на тридцать над покосом, и поднимался, вместе с ним поднимался весь склон, так медленно, что глазом движение не ловилось, а только сравнением, где был локоть минуту назад и где он теперь.

Широкая и круглая голова холма, поросшая той же травой, чуть повернулась в сторону ельника, откуда шёл рёв, насколько позволяла.

Денисов стоял посреди покоса с термометрами в кармане и понимал, что сейчас на его глазах происходит именно то, о чём его предупреждали, остановить это он не может. Михаил Алексеевич сказал, к нему никого, косить и копать нельзя, а шуметь тем более. Три дня они не шумели. Четыре квадроцикла шумели сейчас за ельником так, что было слышно в деревне.

Посреди покоса телефон не ловил, он это проверял ещё в первый день. Он развернулся и побежал