Белый омут - Фёдор Григорьевич Углов

И с ходу на первом же экзамене завалилась! Школа в деревне, с городской не сравнить, вот мы и сыпались что ни год во всех институтах, за десять лет наших двое только и вырвались в студенты. Наревелась, вытерла слезы и обратным ходом в колхоз. Но про себя решила: уеду из деревни, правдами-неправдами, но не останусь, до того все опостылело!.. Кое-кто из наших ребят на лесозаготовки завербовался, кто в ремесленное подался, а я на курсы медсестер наметила — буду и в институт готовиться, и профессию иметь — не помешает… Председатель у нас был дурной, а делать нечего — сжала зубы и пошла к нему справку клянчить, без нее паспорта не получишь, а без паспорта никто тебя нигде за человека считать не будет… Он, конечно, знал, куда я документы подавала, знал, зачем пожаловала к нему, но для виду прикинулся: «По какому, дескать, вопросу ко мне?» Я ему про справку, а он будто не понимает: «Постой, постой! О чем ты говоришь? Ты разве не колхозница? Или, может, собрание тебя исключило? Или ты в белоручках ходить хочешь? От земли нос воротишь? Телятинку и баранинку ты, значит, любишь, как все, от молочка и сметанки тоже не отказываешься, а добывать это все за тебя чужой дядя будет? Рабочий класс от нас продукцию ждет, а мы ему вместо благодарности кукиш станем показывать?» Долго он мне мораль читал, а я стою и глаза в пол, потом подняла голову, до каких, думаю, пор он будет надо мной измываться, и говорю, что он не имеет права меня держать в колхозе, я, мол, по советской Конституции имею право жить и работать там, где пожелаю. Закон у нас для всех один. Председатель снова меня на смех поднимает, за живот хватается, ржет на весь кабинет, а его холуи поддакивают и тоже в кулачок регочут. «Не зря, — говорит, — тебя, видать, учили! Хорошо ты про Конституцию усвоила! И права качать умеешь! Но вот про обязанности ты что-то забыла, а их тебя никто не лишал! Выходит, что и Конституцию ты читала с одного боку, чтоб тебе самой выгодно было! Где же твоя сознательность? И как же ты собиралась людей судить, на юриста учиться? Или ты бы по старинке: закон что дышло, куда повернул, туда и вышло?» Мне бы сдержаться, слезу, по крайности, пустить, как наши девчата делали, или в другой раз к нему прийти канючить, пока бы ему самому не надоело, а я не стерпела издевки и брякнула: вас, говорю, с вашей шайкой я бы точно засудила, вы бы у меня не выпрыгнули, за все ответили бы по всей строгости закона!.. Что тут было! Ровно потолок в кабинете обвалился. Холуи в один голос кричат, один даже с кулаками ко мне подскочил, а председатель стоит красный, и губы кривит, и за воротник хватается, будто воздуху ему мало! «Вон! — говорит. — И чтоб я тебя больше не видел и не слышал! Я мог бы тебя привлечь за клевету, но не буду с такой козявкой связываться! Чести много!..» Бросилась я в район, прибежала к секретарю райкома комсомола. Он мне когда-то значок прицеплял на грудь, и в комсомол принимал, и разные хорошие слова говорил. Тогда он вроде показался мне душевным таким парнем. Но он застегнулся на все пуговицы и оглох. Я ему про свое, он про свое, и вышло так, что я во всем и виноватая, все вроде понимают и живут для народа и общества, а я одна как чумовая об одной себе забочусь… Отправьте, прошусь, на целину — тогда целина в самом разгаре была. А он отвечает, что целины у нас в районе и своей хватает. И получилось, будто двое глухонемых мычали что-то, а понять друг друга не смогли… Потыкалась я в разные конторы, хотела завербоваться в лес, на стройку куда-нибудь, и всюду — как в стенку лбом. Не дал ходу мне председатель, связал, как лошадь, путами, и вышло, что будто и на вольном лугу пасусь, а стреноженная… Так никуда и не ускакала, завязла в деревне.

— А почему на другой год не держала экзамен?

— А на другой год я уже сама себя повязала, с брюхом ходила! — Катя наконец отняла руку и обхватила ею горло, но тут же убрала и безвольно опустила на колени. — Николай из армии пришел и прилип ко мне в первый же вечер в клубе. Поженимся — и все! Механизаторы, мол, в почете, хорошо зарабатываю, избу срубим, поживем, а не по душе станет — махнем куда хочешь, у меня-то паспорт на руках!.. И тетка зудит с утра до ночи, ломает меня: «Иди, Катька, а то хуже пропадешь! Николай парень хороший, хоть жизнь с ним увидишь. Не упусти, а то девок в деревне много, хоть частокол ими городи!..» Ну и уломали, а там свадьба, и пухнуть начала, и радости были недолгие — Николай скоро с катушек сорвался, и пошла моя жизнь под откос!.. Душу ровно кто вытоптал, как скотину по ней прогнали… Если бы не Витька, то, может, мучиться не стала бы, кому она, такая жизнь!

— Ну что ты! Как можно, Катюша? — испуганно воскликнул Иван, будто разглядел ясно и эту ее жизнь, и страшный конец.

В глазах ее стояли слезы.

— Не жалей меня, слышишь! — сдавленно крикнула Катя.

— Я всей душой к тебе… Катенька!

Он впервые назвал ее так, и не успела она отстраниться, как Иван наклонился и припал сухими губами к ее руке.

— Ты что это? Чего ты? Чего придумал?

В ее возгласе были и удивление, и смятение, и испуг. Она отдернула руку, прижала ее к груди и смотрела на Ивана не мигая широко распахнутыми глазами. Никто еще не целовал ей руку, но сердце прежде ума поняло все и не обиделось, а переполнилось и нежностью, и еще чем-то неведомо прекрасным, чего она не переживала ни разу в жизни.

Боясь пошевелиться, она не отрывала глаз от Ивана, тоже, казалось, смущенного своим порывом. Он сидел, опустив голову, и шарил большой рукой по скатерти стола.

А когда поднял голову и потянулся к Кате, во дворе хлопнула калитка, по крыльцу застучали каблуки, и они невольно отодвинулись друг от друга.

IV

Тося ворвалась в избу, точно кто гнался за нею до самого крыльца и она спаслась только тем, что вбежала первой. Бурно дыша, она остановилась у порога.

— Забыла, что ли, чего? — спросила Катя. — Или кино кончилось?

— Да-а,