Его версия дома - Хантер Грейвс

Тишина. На миг воцарилась абсолютная, оглушительная тишина, будто зал выдохнул разом. А потом его разорвал рёв — не просто аплодисменты, а вопль восхищения и шока. Это был не гол. Это было заявление. Беспощадное, виртуозное и бесконечно дерзкое.

Джессика приземлилась на слегка согнутых ногах, даже не дрогнув. Она не улыбалась, не кричала. Она лишь медленно выпрямилась и отвела взгляд с площадки.

Этот удар повис в воздухе, как отпечаток её воли.

* * *

Соперницы взяли тайм-аут. Мы, запыхавшиеся, потные, подошли к мисс Риверс. Она была довольна, её глаза горели азартом, она быстро, чётко скорректировала расстановку, ободрила нас парой сильных фраз и дала минуту перевести дух.

Я отошла чуть в сторону, к краю площадки, вытирая потное лицо полотенцем. Я мельком увидела, как к группе девушек подходит мистер Ричардсон. Он что-то говорил капитанам, его поза была спокойной, а голос, наверное, таким же ровным и убедительным, как в кабинете. У него это отлично получалось — приводить чувства в порядок, находить нужные слова. Его взгляд скользил иногда по залу, а затем заедржался на мне. В глаза цвета свинца горело одобрение.

Но это мимолётное тепло тут же было раздавлено. Я почувствовала на себе другой взгляд — тяжёлый, колющий. Джессика. Она стояла чуть поодаль, глотая воду, и смотрела не на Ричардсона, а на меня.

— Чёрт возьми, малышка, игра просто огонь!

Голос Коула, громкий и восхищённый, разрезал напряжённую тишину вокруг меня. Он уже спустился с трибун и сейчас протягивал мне бутылку с водой. Жидкость внутри была чуть мутноватой, а на этикетке я разглядела надписи про электролиты. Забота в деталях. Я с благодарной, немного смущённой улыбкой приняла бутылку и сделала несколько жадных глотков. Прохладная влага была бальзамом для пересохшего горла.

— Это точно, — выдохнула я, вытирая губы. — Джессика сегодня просто…

— Ваша рыжая стерва? — перебил он, и в его голосе звучала лёгкая, почти ласковая насмешка. Он сделал шаг ближе, понизив голос так, что его слова были слышны только мне. — Нет, нет, малышка. Не переоценивай её. — Его глаза стали серьёзными, проникновенными. — Половина команды сегодня — это ты. Я видел. Каждый твой пас, каждый бросок. Ты держишь их сзади. Без тебя эта вспыльчивая капитанша давно бы уже проиграла на эмоциях. Ты — их тихий стержень. Их темная лошадка. И моя самая приятная неожиданность.

Он слегка коснулся моей щеки тыльной стороной пальцев — быстро, почти невесомо, но от этого прикосновения по коже побежали мурашки.

— Так что не сомневайся в себе. Играй дальше. Для меня.

Свисток оповестил об окончании тайм-аута. Коул отошёл, дав мне пространство, но его слова, тёплые и весомые, остались со мной, создавая вокруг невидимый, оберегающий кокон. И даже ледяной взгляд Джессики где-то там, на краю поля, уже не мог пробить эту новую, хрупкую броню уверенности.

Игра не окончена.

ГЛАВА 23. ДРЕССИРОВКА

Коул

«Ты искупаешь не свои грехи, Керт. Ты искупаешь мои. Ты принимаешь на себя грязь, чтобы я мог оставаться чистым в своих намерениях.»

Коул Мерсер

Экран телефона был моим единственным маяком в этом бушующем море идиотского шума, дешёвого фона для быдла, которому непременно нужно кричать, чтобы почувствовать себя живым. Мои пальцы уже летали по стеклу.

Х-01: Братан, че за муть в бутылке?

Внизу, в тени западной трибуны, я знал, Кертис достанет свой телефон. Экран вспыхнул почти сразу.

Х-02: Скоро узнаешь.

Я усмехнулся про себя, оценивая его скрытность. Всегда с этими тайнами, будто мы не делим одну душу на двоих. Самое главное — она доверяет мне.

Х-01: Не сомневаюсь в тебе, Док. Ты гений у нас.

Я уверен, его обычно каменное лицо, смягчилось на долю секунды. Он любил, когда я признаю его заслуги, как верный пёс, которому чешут за ухом, только мой пёс был с дипломом психиатра и мог разобрать чей-то мозг на составляющие за пять минут.

Х-02: Это не гениальность. Это биохимия. И она — живой человек, Коул.

Начинается. Вечное морализаторство, этот его внутренний судья, который вечно шептал ему что-то о совести. Как будто у нас с ним когда-то была на неё скидка. Я ткнул в экран, чувствуя знакомое раздражение, смешанное с братской снисходительностью. Нужно было вернуть его в реальность. Нашу реальность.

Х-01: Блядь, не еби мне мозги, а. Ты такой злой, потому что тебе некуда член сунуть. Спускайся в раздевалку после матча, познакомлю с парой гимнасток.

Я отправил сообщение и позволил себе широкую, неприличную ухмылку. Через грубость я напоминал ему, кто мы есть. Не философы, не спасители. Охотники. И даже если он временно заигрался в доктора, суть от этого не менялась.

Ответ пришёл не сразу. Я видел, как внизу, в тени, светится экран его телефона. Долго светится. Он что-то печатал, стирал, снова печатал. Наконец, уведомление.

Х-02: Фу.

Да он что, блядь, издевается? Я уставился на этот одинокий слог, чувствуя, как привычное раздражение закипает в груди. Всё, хватит. Он слишком забылся в своей роли скромного интеллигента.

Х-01: Пидор.

Х-02: Я просто избирательный.

«Избирательный». Вот как он это называет. Не «я устал», не «мне противно». Как будто выбирает вино к ужину, а не развлечения после бойни.

Это было так на него похоже. Такой выхолощенный, стерильный способ сказать, что мир ему осточертел, но признать это прямо — ниже его достоинства. Он всегда был таким — заворачивал свои червоточины в красивые обёртки из правильных слов. «Избирательный».

Чёрт побери, я обожаю этого психа.

Я мельком всё же наблюдал за игрой. Пусть моя малышка пока развлекается. Скоро всё это закончится. Идеальная мать должна думать о потомстве, а не о волейболе. Сейчас же… сейчас это была прекрасная возможность разглядеть податливость её тела, ту силу воли, что таилась за этим вечно грустным, испуганным взглядом. Скоро она будет счастлива. По-настоящему.

— Арден! Глаза разуй, блять!

Женский рёв, грубый и злой, заставил мои пальцы замереть над клавиатурой. Я медленно поднял голову, нахмурившись.

На площадке, прямо перед сеткой, стояла та самая рыжая — капитан, Джессика Майер. Она была вся в напряжении, как готовая к удару змея, и тыкала пальцем почти в лицо моей Кейт. Та съёжилась, её плечи поднялись к ушам, взгляд уставился в пол. Зрелище было отвратительным. Не потому что её унижали — с этим я разберусь. А потому что это была грязь.