Ивáнова бегство (тропою одичавших зубров) - Михаил Владимирович Хлебников

начинания. Пауза между выходами отдельных выпусков сборников могла быть произвольной, в отличие от строгой журнальной периодичности. С другой стороны, редакция намеревалась держать определенный издательский ритм. Первый номер завершался рекламным объявлением, в котором говорилось и об этом:

«С начала 1930 года в Париже выходят сборники “Числа”. В каждой книге сборников отводится место: поэзии, прозе, литературной критике, философии, художественному отделу, музыке, театру, кинематографу, отделу свободной трибуны, обзорам русской культуры в разных странах, miscellanea, библиографии, и анкетам. “Числа” будут выходить четыре раза в год книгами большого формата (23 × 18) с воспроизведениями работ художников и иллюстрациями к статьям о театре и кинематографе. В каждой книге “Чисел” будет от 13 до 18 листов текста и от 15 до 25 автотипий на отдельных листах и в тексте».

Цена отдельного выпуска составляла 20 франков, ее можно назвать адекватной, учитывая высокий полиграфический уровень «Чисел».

Как и полагается, открывался журнал редакционным обращением. Его интересно читать, сопоставляя с аналогичным текстом, написанным «непрофессионалом» Рудневым для «Современных записок»:

«Случается в истории литературы, что какое-то новое мировоззрение или что-то еще неуловимое, но уже чувствуемое – сближает группу людей, объясняет им как-то иначе, нежели их предшественникам, писательское призвание, диктует им еще смутную, но уже явно несходную со всем предыдущим, программу деятельности и даже заставляет придумать название той атмосфере, которую они одновременно ощущают, как уже почти существующую, и создают, как еще никогда не бывшую. Так возникал в свое время символизм, много раньше романтизм, так возникали и другие течения, менее значительные.

Но заметные и достаточно крупные события того же рода начинаются иногда в связи с чисто внешним и по существу очень малым явлением, например, в связи с выходом какого-нибудь нового журнала. Таких примеров тоже достаточно.

Было бы нескромно со стороны организаторов “Чисел” утверждать, что вокруг новых сборников непременно возникнет что-то вполне новое и ценное. Но у нас есть надежды на это и думается, что эти надежды не так уж трудно обосновать.

Двенадцать лет эмиграции составляют, если не по измерениям истории, то во всяком случае для каждой отдельной человеческой жизни, период достаточно длительный. За это время мы многое увидели на западе, мы поняли и почувствовали его иначе, нежели наши предшественники. Мы видели и видим как бы изнутри важнейшие из современных событий здешней жизни, например, если говорить только о литературе, развитие влияния Пруста, утверждение его гения. Мы присутствуем при непрерывном впитывании Европой каких-то русских влияний и сами, каждый по мере сил, в какой-то, может быть, еле ощутимой, но все же несомненной степени этому помогаем».

Здесь можно прервать цитирование и высказать ощущение, которое рождалось, полагаю, у многих, кто открыл первый номер: этому младенцу не выжить. Написано обращение настолько неумело и путано, что возникает мысль: оно было отдано на аутсорсинг только-только начинающему свой литературный путь «желторотику». Понятно, что обращение – плод совместного труда Ирмы Владимировны и Оцупа. Соединение теософской мудрости и поэтической многозначительности оказалось фатальным для понимания программы журнала. В этом отношении литературный дебют Руднева в «Современных записках» – образец декартовской ясности и глубины.

В следующих абзацах начинает что-то мерцать, однако быстро гаснет:

«“Числа” должны, конечно, иметь ясное, недвусмысленное и твердое отношение к тому, что происходит в Советской России. Наша связь с эмиграцией не только в том, что сами мы эмигранты, эта связь – в разделении нами всех ее задач, но в сборниках не будет места политике, чтобы вопросы сегодняшней минуты не заслоняли других вопросов, менее актуальных, но не менее значительных».

Финал обращения не менее выразителен:

«Не навязывая писателям каких бы то ни было особых задач, лежащих вне литературы, “Числа” будут все же стремиться через нее и ее методами затронуть все, что сейчас совершается в мире. Отзывы писателя не только о литературе, философии, общественных идеях, но и о живописи, музыке, театре, кинематографе и проч., перемешиваясь с отзывами специалистов, должны, по нашему замыслу, дать какой-то единый уровень всем отделам “Чисел”. Если бы в результате этого опыта во все, о чем будет говориться в наших сборниках, были внесены отзвуки тех ощущений, предчувствий и мыслей, о которых говорилось выше, мы считали бы нашу задачу исполненной».

В первом номере напечатаны следующие тексты Иванова. В поэтическом разделе: девять стихотворений из сборника «Розы». Кроме того – знаменитая рецензия на Сирина-Набокова. Георгий Владимирович сразу разбирает четыре книги: «Машеньку», «Короля, даму, валета», «Защиту Лужина» и «Возвращение Чорба». Начинается разбор мирно и почти сонно:

«Имя В. Сирина мелькает уже давно в газетах и журналах, но только в последнее время о Сирине “заговорили”. Заговорили, главным образом, в связи с его двумя последними романами – “Король, дама, валет”, вышедшим в 1928 году, и “Защита Лужина”, печатающимся в “Современных записках”».

Далее Иванов указывает на связь прозы Сирина с современной европейской литературой: французской и немецкой. Здесь уже появляется «осторожный скепсис» в оценке книг Сирина, уравновешенный не менее вдумчивым признанием определенных достоинств автора:

«Я все же с большим вниманием прочел все написанное Сириным – внимание он, конечно, останавливает. Я сказал бы больше – он возбуждает и доверие к себе и некоторые надежды… покуда читаешь лучшую (неоконченную еще) его вещь – “Защиту Лужина”. Оригинал (современные французы) хорош, и копия, право, недурна. От “Короля, дамы, валета” – тоже очень ловко, умело, “твердой рукой” написанной повести – уже слегка мутит: слишком уж явная “литература для литературы”. Слишком “модная”, “сочная” кисть, “темп современности” чрезмерно уловляется по последнему рецепту самых “передовых” немцев».

И вот тон разговора меняется:

«Автор “Защиты Лужина”, заинтриговавший нас мнимой случайностью своей мнимой духовной жизни, – ничуть не сложен, напротив, чрезвычайно “простая и целостная натура”. Этот знакомый нам от века тип способного, хлесткого пошляка-журналиста, “владеющего пером” на страх и удивление обывателю, которого он презирает и которого он есть плоть от плоти, “закручивает” сюжет с “женщиной”, выворачивает тему, “как перчатку”, сыплет дешевыми афоризмами и бесконечно доволен».

Но и «пошляк-журналист» еще не предел:

«В кинематографе показывают иногда самозванца-графа, втирающегося в высшее общество. На нем безукоризненный фрак, манеры его “верх благородства”, его вымышленное генеалогическое древо восходит к крестоносцам… Однако все-таки он самозванец, кухаркин сын, черная кость, смерд. Не всегда, кстати, такие самозванцы непременно разоблачаются, иные так и остаются “графами” на всю жизнь. Не знаю, что будет с Сириным. Критика наша убога, публика невзыскательна, да и “не тем интересуется”. А у Сирина большой напор, большие имитаторские способности, большая, должно быть, самоуверенность… При этих условиях не такой уж труд стать в эмигрантской литературе чем угодно, хоть