Оправдание черновиков - Георгий Викторович Адамович

бесконечного столкновения, сцепления, разлада слепых молекул, бесконечной их слепой игры, начавшейся в непостижимые для нас времена и обреченной вместе с нами, вместе с нашим солнцем и землей бесследно исчезнуть. Вероятность образования человеческого мозга в процессе становления вселенной была не больше вероятности появления трагедий Шекспира под пальцами обезьяны.

Нельзя без оцепенения вчитываться, вдумываться в такие строки, невозмутимо и неумолимо логические, неумолимо убедительные в своем полном безразличии к убаюкивающим метафизическим домыслам Тейяра де Шардена, а заодно и к мнимонаучной “Диалектике природы” Энгельса.

Два возможных, достойных ответа.

Или пойти в церковь и сказать: “Отче наш, иже еси на небесех…”

Или застрелиться, – но не так, как Кириллов, чтобы “заявить своеволие”, а от нестерпимого сознания финальной бессмысленности мироздания, если действительно оно таково, как допускает наука.

(Впрочем, возможен и другой ответ, в наше время все шире распространяющийся: ухватиться за эффектную тему “абсурдности” жизни, приняться с увлечением эту тему разрабатывать, сочинять соответствующие повести и романы и составить себе солидную, завидную репутацию писателя, “идущего в ногу с веком”, модернистического властителя дум.)

* * *

Не ответ, а, скорей, соображение в параллель и дополнение к словам Жака Моно о “чуде” и о неизбежности его финальной гибели. Чуть-чуть все-таки и в убаюкивание.

Ни симфония Моцарта, ни стихотворение Пушкина окончательно быть уничтожены не могут, что с нами и с нашим миром ни произошло бы. В них нет ничего поддающегося уничтожению и разрушению.

Для нас они обманчиво “осуществляются” каждый раз, как мы входим в общение с их бесплотной сущностью, беря в руки книгу или сидя в концерте. Но истинная их сущность остается и при этом вполне вневещественной, нигде окончательно не запечатленной. Они неуловимы, они остаются чем-то вроде платоновской “идеи”. Книга, оркестр – нечто вроде зеркала, в котором они отражены, но и только. Исчезнет оркестр, который симфонию эту может исполнить, истлеют, сгорят рукописи с уже никому непонятными печатными знаками, умрет последний человек, который пушкинское стихотворение в состоянии вспомнить, повторить, но их пребывание в плане, не поддающемся власти понятий временных и пространственных, останется неизменным. Они существуют и с момента их создания будут существовать всегда, может быть, оставаясь навеки неведомыми, никому недоступными, но и пребывая вне какой бы то ни было разрушающей досягаемости. При возникновении, при восстановлении памяти, невероятном, но допустимом, как предположение, мгновенно были бы восстановлены и они без малейшего творческого усилия со стороны вспомнившего.

“Смерть и время царят на земле”, по Владимиру Соловьеву. Не над всем царят.

* * *

“Анна Каренина”.

Большей частью предпочтение отдается “Войне и миру”, хотя “Анну Каренину” многие считают “совершеннее”. Это иносказательно признал Достоевский (в “Дневнике писателя” и в словах, переданных Н. Н. Страховым). Об этом, если не ошибаюсь, писал Конст. Леонтьев, говорили и другие.

Не думаю, чтобы это было в точности верно. Кое-где в “Анне Карениной” чувствуется, что Толстому, охваченному уже совсем иными мыслями, скучно и тягостно было ее писать. Временами он оживлялся, вдохновлялся и писал так, с такой силой, как в русской литературе не писал никогда никто (“ни до, ни после него”, повторял Лев Шестов). Но потом снова принуждал себя к работе над рукописью, и принуждение это в некоторых главах – тех преимущественно, где Анна и Вронский отсутствуют, – дает себя знать.

А все-таки, даже при убыли прежнего гомеровски-безбрежного, безмятежного вдохновения, “Анна Каренина” едва ли не значительнее “Войны и мира”, едва ли не глубже и во всяком случае представляет собой ужасный и неотвратимый вывод из того, что в “Войне и мире” рассказано и показано.

“Война и мир” – это жизнь, бытие. Вот что такое жизнь, на всем протяжении своего повествования как бы говорит Толстой. “Анна Каренина” – другое, т. е. второй, следующий этап: вот что человек со своей жизнью делает, вот во что он может жизнь свою превратить. Не знаю, разделяет ли кто-нибудь мое чувство, но сколько бы я эту книгу ни перечитывал, мне всегда хочется взять Анну за руку, остановить, сказать ей: что ты делаешь, зачем, по какому дьявольскому наваждению ты сама себя губишь? Особенно хочется это над несравненными, предсмертными ее страницами, начиная с той, где она смотрит на спящего Вронского, чуть ли не задыхаясь от любви, “не в силах сдержать слез нежности”, и кончая уже близкой свечой, которая “затрещала, стала меркнуть и навсегда потухла”. Но ведь такое же чувство возникает и при чтении иных трагедий Шекспира, то же чувство возникает и в “Кольце Нибелунгов”, когда Зигфрид доверчиво, в последний раз произнося дорогое имя, пьет братски предложенную ему отраву, лишающую его памяти, – да, чувство это лежит в основе, в идейной ткани некоторых величайших созданий человека, как бы ни были они различны по складу.

Толстой, вероятно, расхохотался бы, если бы ему сказали, что Анна кому-то напомнила Зигфрида. Но что с Толстого взять? Хохотал он над многим, не удостаивая заметить, что хохочет над самим собой, над лучшим, что проносилось в его сознании. Что ты с собой делаешь? Что все вы делаете со своей жизнью? Помочь нельзя, и крайне мало надежды, что люди одумаются и перестанут сами себя губить[52].

Мне приходилось читать и разбирать “Анну Каренину” с иностранными студентами, приходилось не раз беседовать о толстовском романе и с людьми постарше. В девяти случаях из десяти реакция была такая: “Да, вы правы, хороший роман, очень хороший, но все же, знаете, несколько устарелый… Женщина влюбилась, бросила мужа и сына, запуталась, кончила самоубийством – что же тут такого замечательного? Теперь, когда в мире происходят такие события…” Руки опускались, я не знал, что ответить, ибо начать пришлось бы с таких далеких азов, которые и припомнить трудно. Действительно, женщина влюбилась, запуталась, погибла, совершенно верно, ничего замечательного в этом нет, да к тому же и бытовая оболочка романа устарела, верно, – но неужели вы не чувствуете, даже не столько в смысле слов, сколько в ритме их, неужели вы не чувствуете, что это весь мир гибнет вместе с нею, мы все гибнем, и неужели не содрогаетесь?

Кстати, по свидетельству Вал. Катаева, Бунин при давних, одесских встречах с ним говорил, что хотел бы по-своему “переписать” толстовский роман, кое-где подчистить его, кое-что выбросить. Нет сомнения, что Бунин сделал бы это мастерски, – хотя, вспоминая то, что он говорил об “Анне Карениной” в самые последние годы жизни, удивляюсь, как могла прийти ему в голову такая мысль даже в молодости. Однако, допустим, Бунин написал бы “Анну Каренину” наново. Что получилось бы? Отличный, превосходный