Оправдание черновиков - Георгий Викторович Адамович

роман, вероятно, более короткий, чем у Толстого, и, может быть, более стройный. Но “Анна Каренина” – это не роман, отличный или не отличный, это целый мир, и как в живом, беспредельном мире, в ней есть, в ней не может не быть многого, что кажется лишним. Та или иная мелочь есть потому, что она есть, без объяснения и без оправдания, вовсе не потому, что она нужна. Таких мелочей еще больше в “Войне и мире”. У Бунина почти все “лишнее”, вероятно, исчезло бы, но, стремясь очистить написанное Толстым, по-своему даже добившись этого, он исказил бы “Анну Каренину”, умалил, снизил бы ее до неузнаваемости. Вероятно, он, например, убрал бы свечу, при которой Анна читала “исполненную тревог, обманов, горя и зла книгу жизни”. В самом деле, образ донельзя банален, и не только он, Бунин, но и Тургенев или, скажем, Флобер сочли бы недопустимым ввести его в свой текст. Им было бы стыдно, если бы он по недосмотру в книгу вкрался. Однако эта свеча вспыхивает и гаснет у Толстого как будто в первый раз с тех пор, как создан мир, и все стилистические усовершенствования и ухищрения становятся в ее прерывистом, предсмертном мерцании до смешного ничтожны.

* * *

Слушая “Весну Священную” Игоря Стравинского.

Слушая не в первый, а, вероятно, в десятый раз, но всегда с тем же смутным смятением, с какой-то горечью и печалью. По мнению знатоков, это произведение гениальное, и не мне, с моим музыкальным дилетантизмом, им перечить, – тем более что к смятению неизменно примешивается и удовлетворение дикой мощью звуков, безошибочно-ладным их сцеплением.

Но с этими звуками надвигается на нас тьма. Наше солнце заходит, будут другие, долгие дни, будет долгая, новая перелицовка единого человеческого духовного наследия. Но наш день кончается, наш чудный, ясный день, да, с его иллюзиями, заблуждениями, может быть, даже с каким-то его малодушием, но и с тем, что все-таки не напрасно мы любили, хотели удержать, отстоять, спасти. “Помедли здесь со мной над этим пепелищем твоих надежд земных”. Кому это сказать, кто поймет, откликнется? Возраст роли не играет, и должны бы найтись люди совсем еще молодые, которые неотвратимость надвигающейся тьмы чувствуют – впрочем, в толпе тех, кто ей рукоплещет, высокомерно посматривая на тупых, по их убеждению, консерваторов.

Конечно, история движется скачками, а не по прямой линии, конечно, нельзя жить прошлым, конечно, обновление в искусстве необходимо: конечно, лошади едят сено и овес. Но все-таки “помедли здесь со мной над этим пепелищем твоих надежд земных”, – тем более что пепелище еще не совсем остыло, еще светится последними, дотлевающими огоньками.

Не знаю, как относится теперь к “Весне” ее автор. Но судя по всей его позднейшей деятельности, он ее отбрасывает, перечеркивает. “Звуки ничего выразить не могут”, – упорно повторяет Стравинский. Нет, в мире не существует ни одного явления, которое ничего не выражало бы, и звуки исключения собой не представляют.

* * *

Когда Россия станет Россией.

Не “снова станет Россией”, как сказано в одной из статей В. В. Вейдле (в сборнике “Старые молодым”: “Пора России снова стать Россией”). Нет, не “снова” – потому что в действительности она никогда и не была окончательным свершением того, что, по предположению Бердяева, в данном случае перефразировавшего Соловьева, – “Бог задумал о России” и что только мелькнуло в некоторых редчайших русских сознаниях. Думая об этом, слово “снова”, относящееся к пореволюционному огрублению былой, узкой и глубокой русской культуры, отбрасываешь еще и потому, что революция была и остается для России неким “страшным судом”, экзаменом, который следовало бы выдержать, но на котором можно и сплоховать. Огрубение, измельчание культуры было неизбежно, по-своему даже оправдано, если принять во внимание, что одному или двум многомиллионным русским поколениям, которые веками и десятилетиями пребывали в безграмотности или малограмотности, внезапно оказались доступны прежние духовные яства. С этим можно примириться, с этим надо примириться, как бы нам ни представлялось это тягостно, а нередко, к сожалению, и смешно. И дело все-таки не в этом.

Россия станет Россией, когда поймет, почувствует и во всеуслышание признает, что революция была нашим общим великим бедствием, пусть в первоначальном, теоретическом замысле своем и казалась она – как почти все революции – одушевленной справедливыми целями, правильными стремлениями. Россия станет Россией, когда поймет, почувствует и во всеуслышание признает, что никакие государственные достижения – полностью отрицать которые невозможно иначе как по слепому упорству, – да, никакие государственные достижения, ни в каких областях, не искупают неисчислимых страданий, несчастий, моря крови, ожесточенного, беспощадного, бесстыдного сведения счетов с людьми, лично ни в чем неповинными, словом, торжества тьмы и злобы. Россия станет Россией, когда возникнет ужас перед тем, что революцией было вызвано и во имя ее совершено, когда перестанут восхваляться и даже обожествляться деятели, политически, может быть, и выдающиеся, но примером своим, указаниями своими утвердившие бездушное, бесчеловечное, мертвящее представление о народе и истории.

Когда будут отвергнуты лживые, мнимоотвлеченные прописи насчет великих достоинств класса “восходящего” и неустранимых пороков класса “нисходящего”, когда исчезнут остатки волчьей ярости к тем, кто будто бы “нисходит”, когда былые красные и былые белые поймут, что и тем и другим есть чему ужаснуться, а вопрос, кто должен бы ужаснуться сильнее, решающего значения не имеет. Все виноваты, все должны бы признать это и, как в стихотворении Хомякова, посвященном нашей истории, на коленях просить Господа Бога, “чтоб Он простил, чтоб Он простил”, а при неверии в Бога просить прощения у своей искаженной, одурманенной совести, у всех других русских людей, “восходящих” или “нисходящих”, одурманенных не меньше, чем они сами. И еще молить Бога, чтобы никогда больше в России ничего подобного не было, как бы порой ни казался общенародный переворот желателен, – ибо иначе, хотя бы и при другом характере взрыва, будет опять то же самое, будут та же слепая, звериная ненависть, слепое сведение счетов, бесчисленные жертвы, океан крови, все то же, чего искупить и забыть нельзя. Нужно постепенное отрезвление, мало-помалу внушаемое поколениями, революции не видевшими, но знающими понаслышке о ее истинной сущности.

Нет, такие мысли – не прекраснодушный эмигрантский бред, заслуживающий всего только пренебрежительной усмешки. Если в прошлом уже бывали длительные общенародные кровавые бедствия, после которых никакого общенародного отрезвления умов и сердец не последовало, а наоборот, последовали успокоительные разъяснения, что воспринимать их следует “en bloc”, т. е. в целом, без деления на составные части, – насколько помню, термин этот принадлежит Клемансо и относится, конечно, к революции французской, – если это и бывало, то довод неубедителен, по