Оправдание черновиков - Георгий Викторович Адамович

свои. Да, это так. Но только отчасти так. Жизнь Гумилева, может быть, и исчерпывается его стихами, но смерть его выходит за пределы их, не объясняется ими… Эта смерть сначала поразила только ближайших друзей поэта. Теперь ее истинное значение начинает, наконец, выясняться. О Гумилеве не только сожалеют как о жертве – его чтут как героя.

Николай Гумилев. “Я убежден, что Гумилев был одним из самых замечательных русских людей за последние десятилетия”.

Ничего не выдумывая, не пытаясь создать никакой легенды, я записал то, что мне запомнилось. Если эти короткие, отрывистые заметки помогут кому-нибудь “понять” Гумилева, я буду удовлетворен. Если нет – что же делать.

* * *

Первая встреча. Это было, кажется, в 1912 году.

Я кончал гимназию. У меня было несколько приятелей, с которыми иногда до поздней ночи мы беседовали и рассуждали о поэзии или о Ницше, о картинах Врубеля или об Айседоре Дункан, – по-детски рассуждали, но с увлечением и жаром… Были две “линии” у тогдашней молодежи: общественная и декадентская. Представители этих двух лагерей рознились друг от друга во всем – прежде всего, во внешности. Первые щеголяли неряшливостью, вторые считали священнейшим заветом слова Пушкина о том, что “быть можно умным человеком и думать о красе ногтей”. Мои приятели были все декадентами.

Решили как-то устроить спектакль. Но не играть же чужую пьесу! Это казалось нам ниже нашего достоинства. Пьеса должна была быть наша, собственного изделия, – иначе какое же это было бы “творчество”? Я взялся сочинить ее.

Называлась пьеса “Король прекрасен”, и, разумеется, это была не пьеса, а “мистерия”. Сочинил я какой-то метерлинко-футуристический бред: ночью, в пустыне, заблудившаяся, измученная толпа ждет, как чуда, появления избавителя-короля… Король, наконец, приходит. Но это не бородатый человек в мантии и короне, а пьяный юноша в смокинге, бормочущий чудовищные пошлости. Была в моей “мистерии” трагическая развязка, но рассказывать об этом не стоит.

Репетиция проходила с энтузиазмом. Мы были уверены, что “творим” что-то новое и ценное. Спектакль был закрытый, но некоторым писателям мы послали приглашения, – из поэтов только Блоку и Гумилеву.

Гумилев был тогда совсем молод. Но уже доходили до нас слухи, что это “вождь” петербургских поэтов, человек обаятельный, влиятельный, набирающий войско для битвы с литературными “отцами”. Мы все писали стихи, все рвались в бой, все читали “Аполлон”, где Гумилев законодательствовал.

Блок на представление не приехал, конечно. Но, к волнению и радости автора и актеров, Гумилев явился вместе с женой своей, Анной Ахматовой, выпустившей в тот год сборник стихов “Вечер”.

И его и ее я видел впервые. Помню, меня поразила Ахматова необычайнейшей своей внешней прелестью: эту женщину, в сущности, нельзя было назвать красивой, но у нее было что-то большее, чем красота. Известный альтмановский портрет чудесно передает это “нечто”, к сожалению, только он сделан позднее тех лет, о которых я вспоминаю.

Спектакль был провалом, скандалом. Публика – наши родственники и знакомые – сначала сдерживалась, потом стала посмеиваться и, наконец, принялась громко хохотать. Звездочет на сцене, глядя в небо, проникновенно говорил:

– Я ни-че-го не по-ни-маю.

Крики зрителей:

– И мы тоже.

Занавес опустился. Автор был потрясен. Гумилев пришел за кулисы и протянул мне руку:

– Я не знаю, отчего они смеются.

Он знал, конечно, отчего “они смеются”. Он смеялся, вероятно, сам. Но в его рукопожатии было столько благородства, прямоты, сочувствия и какой-то неожиданной дружественности, что я поверил ему и был за все вознагражден.

Потом мы стали встречаться в университете, в том знаменитом университетском коридоре, гуляние по которому многих студентов привлекало больше, чем лекции Зелинского или Платонова.

Гумилев ходил, окруженный свитой. Я вскоре попал в нее и вместе с другими стал прислушиваться к его речам. О чем говорил он. Больше всего о поэзии, конечно. Еще: о далеких прекрасных временах, когда поэты, несомненно, станут во главе государства и общества; о Африке, куда он ездил; о Париже, где он учился; о православии, о какой-нибудь вчерашней пирушке… Всегда казалось, что он учит, проповедует. Гумилев не был в своих речах находчив, меток, забавен, разнообразен или гибок. Но была в них – и до конца жизни осталась – такая убедительность, какой я ни у кого не встречал. Нельзя с ним было не соглашаться, что бы он ни говорил. Потом, через полчаса, расставшись с ним, мы недоумевали:

– Что же, собственно, такого хорошего в том, чтобы отправиться в Абиссинию, отыскать белого слона и бродить с ним по пустыне, декламируя стихи Ронсара?

Но пока он этот странный проект излагал, казалось, действительно все совершенно необходимо: и слон, и пустыня, и Ронсар.

Гумилев был очень мечтателен. Позднее, с годами, он сделался много трезвее и стал воплощением ясности, силы и мужества. Эти свойства он хотел внести не только в поэзию, но и во всю русскую жизнь. О России думал он постоянно.

Царское Село. У Гумилевых прием. “Гроб”, как говорили мы: несколько чашек чая, сверкающий паркет. Ахматова молчит. Молчат гости. Холодно.

В соседней комнате слышен мерный, спокойный, слегка тягучий голос:

– Советую вам поступать так же. Я встаю в восемь часов. От девяти до половины одиннадцатого я пишу стихи, потом я читаю Гомера. Без пяти одиннадцать я беру ледяную ванну и сразу принимаюсь за работу над историей Ганнибала. Как только подают завтрак…

Ахматова вслушивается, пожимает плечами, усмехается. Она и муж ее – люди глубоко различные. Она вся в себе, сосредоточенная, безразличная к внешнему. Он – деятель, мало интересующийся “внутренней жизнью”. Он хочет и туда, во “внутреннюю жизнь”, внести порядок. Если ему высказать мысль, ни в какие схемы не укладывающуюся, слишком личную и причудливую, он отвечает:

– Это у вас какая-то розановщина…

Розанов был одним из тех писателей, которых он терпеть не мог. Что было делать Гумилеву с розановскими бесчисленными, смущающими догадками, намеками, прозрениями. Гумилев скажет сквозь зубы: “да, вы правы, он писатель полугениальный”, но весь этот хаос ему противен. Гумилев хочет, чтобы и мир был проще, но стройнее.

* * *

Как только была объявлена война, Гумилев пошел на фронт добровольцем. Он был единственным сыном в семье, мог бы и не воевать. Но не было у него насчет этого никаких колебаний.

Не то чтобы патриотизм его был так пылок, или действительно он был убежден, что “немцы – варвары” и “вопрос поставлен о гибели или спасении всей европейской культуры”, как тогда говорили. Нет. Но Россия воюет, – как же может он остаться в стороне. Он считал, что