Оправдание черновиков - Георгий Викторович Адамович

не было, конечно, и блоковского гения. На слова он был расчетлив, и давались ему эти слова, по-видимому, неизмеримо труднее, – но зато каждое слово было как игла. Он рассказал в одном из ранних своих стихотворений, как бьется он над своей поэзией, сколько раз случалось ему приходить в отчаяние над стихами, изнемогать, падать духом. Он “плакать был готов”.

Но я люблю стихи, и чувства нет святей.

Так любит только мать, и лишь больных детей.

Анненский не был профессионалом в литературе, и этим многое в его облике объясняется. Кто не знает, что у профессионалов в каждую эпоху существует нечто вроде “общего капитала” в виде ходячих выражений, оборотов, приемов, тем, существует общая выучка, общий навык. Они этим капиталом широко пользуются и часто только за счет его и живут, ничего своего не внося и лишь комбинируя различные общие средства. Анненский же все находил сам, и поэтому у него встречаются и технические промахи, и банальности, но то, что достигнуто, достигнуто окончательно и прочно. По складу, и в особенности по окружению он был, конечно, “восьмидесятником” и в поэзии, повторяю, человеком до-декадентским. К символизму путь его был не случайный и не поверхностно-книжный, а внутренно-личный. Анненский его как будто сам впервые открыл, от “Вестника Европы” дойдя до “Весов” и “Аполлона”, и потому в лирике его так органично и художественно-убедительно это сцепление стилей, этот модернизм в соединении с надсоновской тусклостью. Что и говорить, не все совершенно в этой поэзии, но многие “совершенства” покажутся рядом с ней механическими и кукольными.

Какое содержание “Кипарисового ларца”? Конечно, ставя такой вопрос и тем более пытаясь хотя бы в двух словах на него ответить, надо помнить, что содержание в истинном искусстве неотделимо от формы, – согласно закону, который был отчетливо формулирован еще Флобером (в одном из писем к Жорж Занд). Я могу передать, о чем говорится в каждом стихотворении Анненского, но не могу восстановить порядок слов, ритм, тон, который “делает музыку”. Между тем именно в расстановке слов, пожалуй, больше всего сказывается мастерство поэта. Без колебаний о поэзии Анненского можно сказать только то, что она не принадлежит к явлениям, которые внушают человеку бодрость духа и довольство жизнью. Не внушает она и веры – ни в кого и ни во что. В лучшем случае она лишь безнадежно бередит в человеке смутные воспоминания, – и сам поэт на эту тему написал пленительную и глубокомысленную драму о “Фамире-кифареде”, который слышал когда-то, как пела муза Эвтерпа. Душой Анненского постоянно владел страх смерти, которая, по-видимому, представлялась ему полным и вечным уничтожением. В этом чувстве, быть может, еще нет ни толчка, ни материала для поэзии. Но, кроме страха смерти, и отчасти благодаря ему, у Анненского была неутолимая и стыдливая любовь к миру “беспомощному”, по его выражению. Он вглядывался в мир, как будто всегда прощаясь с ним и стараясь запечатлеть его черты. Ни у одного русского поэта нет в стихах такой зоркости к мелочам жизни, такого кропотливого реализма. Еврипид, эстетизм, Леконт де Лиль, утонченнейшие, еле уловимые, дробящиеся настроения, – а за всем этим всепоглощающая жалость к людям, которым “от судеб защиты нет”. Анненский не хотел давать воли этой жалости и все же не мог ее удержать. Как Гоголю, как Достоевскому, все уродливое и несчастное, “униженное и оскорбленное”, ему было близко. Но утешений он не знал и не искал.

Иннокентий Анненский. “Кроме страха смерти, и отчасти благодаря ему, у Анненского была неутолимая и стыдливая любовь к миру «беспомощному», по его выражению”.

Было у Анненского два любимых слова: “сердце” и “недоумение”, которые оба для него так характерны. В последнем своем стихотворении, написанном незадолго до смерти, он “недоуменно” повторил несколько раз:

Пусть травы сменятся над капищем волненья

И восковой в гробу забудется рука.

Мне кажется, меж вас одно недоуменье

Все будет жить мое, одна моя тоска.

……………………………………….

В венке из вянущих, из тронутых азалий

Собралась петь она… Не смолк и первый стих,

Как маленьких детей у ней перевязали,

Сломали руки им и ослепили их.

Она бесполая, у ней для всех улыбки,

Она притворщица, у ней порочный вкус,

Качает целый день она пустые зыбки.

И образок в углу – сладчайший Иисус.

Я выдумал ее, и все ж она виденье,

Я не люблю ее, и мне она близка.

Недоумелая, мое недоуменье,

Всегда веселая, она моя тоска.

Голос Анненского нельзя спутать с другими голосами русской литературы. Совершится ли когда-нибудь его подлинное, широкое признание, хотя бы столь позднее, как признание тютчевское? Трудно предсказывать, но ничего невозможного в этом нет. Как Тютчева любили “до самозабвения”, так многие уже и сейчас любят Анненского. Когда “Кипарисовый ларец” разошелся без остатка, и все не появлялось второе издание его, сколько списков этой книги было сделано людьми, которые отчаялись ее достать и не могли без нее обойтись. Чем дорог был Анненский этим “русским мальчикам”? Вернее всего, искренностью, человечностью и еще предпочтением “истины”, какая бы она ни была, всем “возвышающим обманам”. Всякая душа живет своей жизнью. Безнадежность Анненского может в другом сознании преломиться и обернуться надеждой, грусть его радостью. Не в дословном же и смысловом согласии состоит любовь к поэту. У Анненского мир обречен, у другого он, может быть, будет оправдан… Но все равно всякий, кто прочтет и поймет “Кипарисовый ларец”, закроет книгу эту с благодарностью, как будто прикоснувшись к источнику могучей духовной энергии.

Гумилев. К предстоящему десятилетию со дня его расстрела

Нередко бывает, что, читая воспоминания о замечательных людях, спрашиваешь себя: чем же, собственно говоря, человек этот был замечателен? Вспоминающий все передает: слова, действие, внешность… Но из разрозненных частей не складывается целое. В человеке же важно и ценно именно то, как из слов, действий, мыслей, внешнего облика, голоса, тона, желаний, страстей, привязанностей – как из всего этого складывается единственное, неповторимое существо.

Я убежден, что Гумилев был одним из самых замечательных русских людей за последние десятилетия. Но как рассказать о нем, чтобы это было ясно и тем, кто не знал его. Многие скажут: не к чему рассказывать, Гумилев оставил после себя “нерукотворный памятник” – стихи