Оправдание черновиков - Георгий Викторович Адамович

крайней мере, для нас, для России неубедителен. Пусть кому угодно занимаются “блоками”, превозношениями и всякими иными наркотическими передергиваниями. Пусть! Никто никому в этих делах не указ. Но Россия должна бы стать рано или поздно Россией, и когда вспоминаешь все то страстно-вдохновенное, что было о ней написано, полное страстно-вдохновенного убеждения, что у нас есть свое, особое назначение в мире, как не сказать себе: теперь или никогда! Теперь не в смысле “завтра”, “послезавтра”, а именно в предчувствии окончательного, последнего, далекого экзамена, на котором дай ей Бог не провалиться. Даже лучше, если бы далекого, – потому что при этом в личных надеждах исчезает эгоистический оттенок. Отпадает подозрение в эгоизме. Нет, нам лично уже не дождаться великого русского примирения и просветления после великого русского безумия. Нам лично уже “все равно”. Но даже доживать свой век, даже умирать легче, веря, что просветление наступить должно, и тем тверже веря, что оттуда, из России, нет-нет да и доносятся новые, молодые голоса, на свой лад говорящие о чем-то очень близком и схожем.

Литературные портреты. Воспоминания. О современниках

I

Памяти Ин. Ф. Анненского. К двадцатилетию со дня смерти

В каждую столичную гимназию время от времени наезжали важные гости: окружные инспектора, попечитель, а иногда даже и товарищ министра. Картина знакомая: директор идет по лестнице чуть-чуть боком, почтительно склонив голову в сторону поднимающегося рядом с ним “начальства”; на уроках учителя, как будто по случайности, вызывают лучших учеников или особенно тщательно объясняют заданное; вздохи облегчения и улыбки – как “вольно” у солдат, – когда гость из класса выйдет… Как было запомнить каждого из них в отдельности?

Не знаю почему, но мне на всю жизнь запомнился окружной инспектор, явившийся к нам как-то в темное, туманно-бурое осеннее утро на урок латыни. Вероятно, внешность его поразила меня. Был он очень высок, худощав и прям, в высоком и тугом крахмальном воротнике, подпиравшем гладко выбритый подбородок. И с общим выражением строгости и холода, шедшим от него, нельзя было примирить прядь серебристых мягких волос, спадавшую на лоб как-то по-“артистически”, будто у какого-нибудь знаменитого музыканта. Глаза были светлые и пустые, и пока наш взволновавшийся латинист, Петр Петрович, толковал об ut finale, они не переставали глядеть в потолок, не мигая и не отрываясь. Окружной инспектор, кажется, не слушал урока. Кое-где в задних рядах начали перешептываться и сдержанно фыркать, показывая друг дружке на зазевавшегося “истукана”. Вдруг посетитель встал, с церемонной учтивостью пожал руку нашему учителю, сказал ему несколько комплиментов насчет его “прекрасной методы” – и вышел, так и не взглянув на нас. В классе откровенно посмеивались. Латинист сказал:

– Это Иннокентий Федорович Анненский, наш известный переводчик Еврипида… выдающийся оратор.

Был ли Анненский выдающимся оратором, я и до сих пор не знаю. Через год после того, как мне довелось его видеть, он умер – 30 ноября 1909 года, на подъезде Царскосельского вокзала, от разрыва сердца. Он только что получил долгожданную отставку, только что сблизился с молодыми поэтами и художниками, объединившимися вокруг нового журнала “Аполлон”. После многих лет одиночества и неизвестности он, наконец, дождался чего-то похожего на признание: в “Аполлоне” прислушивались к каждому его слову. Литература влекла его. Но было слишком поздно “начинать новую жизнь”. Умер он все-таки скорее “видным чиновником ведомства просвещения” – чудаковатым, по мнению сослуживцев, – нежели поэтом. В одном из немногочисленных некрологов, ему посвященных, в том, который появился в “Журнале Министерства народного просвещения”, было сказано: “Досуги свои покойный отдавал литературе”. Досуги. Делом его, значит, была не литература, а служба в учебном округе.

Как относились к Анненскому его собратья – поэты? Сверстники не заметили его или, вернее, ничего о нем не знали. Младшие – в том числе Гумилев – ценили в нем необыкновенно умного, острого, интересного собеседника и автора нескольких замечательных, очень своеобразных, но как будто случайных стихотворений. Они видели в нем одаренного и образованнейшего дилетанта, не более, и в их благосклонности к нему был еле заметный оттенок покровительства, как у довольных своими успехами людей по отношению к явному неудачнику. Кажется, Анненский был благодарен и за это. При жизни он издал ведь всего один тоненький сборник стихов под псевдонимом Ник. Т-о, “Тихие песни”, и несколько трагедий, в которых пытался восстановить недошедшие до нас замыслы Еврипида, своего любимого поэта. Трагедии прочли, вероятно, пять-шесть человек. А в “Тихих песнях”, где на наше теперешнее ощущение есть такие пронзительно-прекрасные строки, было на вкус того времени столько еще до-реформенной, до-декадентской, до-бальмонтовской вялости и стертости, что поэтам-модернистам не приходило даже в голову вчитываться в эту запоздалую эпигонщину: казалось, ничего в ней заслуживающего внимания и не найти, никаких “достижений”. Анненский в последние годы жизни подготовлял к печати новую, вторую книгу стихов, “Кипарисовый ларец”, но издать его не успел, и сборник вышел только в 1910 году с подзаголовком “издание посмертное”. После смерти поэта вышла и лучшая его трагедия – “Фамира-кифаред”.

Насколько мне помнится, “Кипарисовый ларец” не сразу был оценен по достоинству. Большинство держалось прежнего взгляда: “оригинально, но рассудочно и бледно”. Только на второй, на третий год после выхода книги об Анненском заговорили, да и то в очень тесных замкнутых кругах, как об одном из самых замечательных русских поэтов последней четверти века. В удивительной по глубине понимания статье Вячеслав Иванов предсказал, что Анненский станет “зачинателем нового течения русской лирики”. Так оно и случилось, но влияние Анненского – как всякое настоящее влияние – должно было проделать долгую внутреннюю работу, прежде чем стать очевидным. В те годы, когда русские молодые поэты впервые читали “Кипарисовый ларец”, был расцвет Блока, и казалось, у него нет и долго не будет соперников. Сам Анненский в программной статье, напечатанной в первом номере “Аполлона”, назвал Блока “красой русской поэзии”, тут же со своей неизменной причудливостью добавил: “Что краса? Он – ее очарование”. Разлюбить Блока “Кипарисовый ларец” не заставил, но что он все-таки привязанность к нему поколебал, подточил и что вся блоковская поэзия от соседства с ним показалась чуть-чуть пресной, – это несомненно. Блок сильнее, порывистее, увлекательнее Анненского. Но в “Кипарисовом ларце” есть капля яда, вкуса которого ничем нельзя заглушить, никогда нельзя забыть, – как есть, например, такой яд в Бодлере. У Блока современникам его приходилось выуживать то там, то здесь, из очень богатых и очень неровных сборников, стихотворения действительно вещие и вдохновенные. У Анненского такой роскоши не было,