Царьград - Денис Старый

Они вылетели из-за угла, тяжело дыша, готовые броситься к спасительной дверце экипажа.

Франц резко затормозил, подошвы скользнули по пыли. Карл врезался ему в спину.

Площадь была абсолютно пуста.

Только облезлая бродячая собака лениво грызла кость в тени каменной стены. Ни кареты. Ни лошадей. Ни тех людей, что подбили их на покушение на султана. Следы от колес на песке ясно говорили о том, что экипаж действительно был здесь. Но он уехал. Их предали.

— Нет… — выдохнул Карл, и в этом коротком слове прозвучала бездна отчаяния. Он опустил тесак. — Сукины дети… баварцы…

Франц медленно поднял голову. Звуки погони, которые секунду назад казались далекими, вдруг обрушились на них со всех сторон.

Из переулка, из которого они только что выбежали, показались белые шапки. Из-за угла бань хлынул поток синих мундиров. С крыш посыпалась пыль — там тоже были люди. Их взяли в кольцо за несколько мгновений.

Десятки разъяренных янычар с искаженными от ярости лицами медленно сужали круг. На их клинках играли солнечные блики, а в глазах горело только одно желание — рвать на куски.

Вперед выступил высокий, покрытый шрамами командир. Его руки, сжимающие окровавленный ятаган, дрожали от ненависти. Он посмотрел на загнанных в угол чужаков, затем сплюнул на землю.

Франц и Карл переглянулись. В глазах друг друга они увидели не страх, а страшное, обреченное принятие. Император был отомщен. История изменила свое русло.

Франц медленно поднял оба пистолета, направляя их в толпу надвигающихся янычар, и крикнул, срывая голос, чтобы его услышало само небо над Константинополем:

— Gott erhalte den Kaiser! (Боже, храни Императора!)

И толпа сомкнулась.

От выстрелов погиб командир охраны султана, а вот остальные янычары, не образно, стали рвать двух австрийцев на части.

* * *

Русские шпионы, правда один из них был армянином, но служил России, наблюдали за ужасной картиной, как терзают двух австрийцев. Доверчивых офицеров, которых пришлось недолго обрабатывать, лишь только чуть надавить на нужные места, чтобы они согласились стать исполнителями казни.

Султана приговорили. Сделали это в Петербурге. И эти двое знали о том. Пусть и без подробностей, но знали.

— Юсуф, пора начинать! — сказал один из них.

Это было ненастоящее имя, а легенда. Но и они не нежатся на теплом Черном море в русской Одессе, а в пока еще во вражеском городе.

— Да. Одно дело сделано, предстоят и другие. Сообщай своим группам, чтобы по утру начинали. По графику русский флот должен подойти завтра уже.

— Хоть бы даровал нам успех Аллах, — сказал Мустафа и вздернул руки к небу.

— Ты часом из христианства не собрался…

— Молчи и всегда отыгрывай роль, на мелочах не попадешься, — одернул своего соратника по тайной войне армянин на службе русскому императору.

— Хорошо. По утру начинаем, — согласился Юсуф. — Я подымаю свои группы. Все в рамках плана.

Они пожали друг другу руки и разъехались. Предстояла еще большая диверсионная работа. Скоро же русский флот с десантом подойдут!

* * *

Пролив Босфор.

9 апреля 1727 года.

Два фрегата под турецкими флагами вошли в Босфор беспрепятственно. Настолько беспрепятственно, что это уже начинало тревожить. Не пришлось ни подавать сигнальных огней, ни вывешивать флажные сочетания, сообщая береговым постам о своём прибытии, принадлежности или намерениях. Никто не потребовал сбавить ход, никто не отправил навстречу лодку с чиновником, ни один сигнальный пост не попытался привлечь к себе внимание. Словно в предрассветной дымке, медленно отступавшей перед наступлением нового дня, замер сам великий город.

День обещал быть ярким. Даже если бы небо затянуло тучами, он всё равно остался бы таким — если не в действительности, то хотя бы в памяти тех, кому предстояло его пережить. Берега Босфора проступали из сероватой мглы постепенно, будто кто-то огромный и невидимый осторожно снимал с мира одну полупрозрачную ткань за другой.

Сначала показались тёмные очертания холмов, затем крыши, башни, минареты, купола, стены и причалы. И наконец — Константинополь. Царьград. Город, одного имени которого когда-то хватало, чтобы русские князья собирали дружины, купцы пересчитывали золото, священники вспоминали древние пророчества, а императоры в далёких столицах начинали внимательнее читать донесения послов. Теперь он лежал впереди — огромный и почти безмолвный.

По левому борту поднимались европейские берега пролива, справа из тумана проступала Азия. Впереди Босфор раскрывался к древнему городу, и там, у Серального мыса, воды словно расходились: один путь уходил дальше к Мраморному морю, другой сворачивал в Золотой Рог — великолепную естественную гавань, веками кормившую Константинополь.

Даже издали уже угадывался лес мачт. Обычно там теснились торговые суда из Александрии и Смирны, греческие каботажники, тяжёлые пузатые купцы, лодки перевозчиков, рыбацкие посудины, военные галеры и всё то бесчисленное плавучее хозяйство, без которого город с сотнями тысяч ртов не прожил бы и недели.

На южном берегу гавани тянулись причалы и склады старого Стамбула, напротив громоздилась Галата, выше по склону уходила Пера, а ближе к Босфору лежал Топхане — пушечный двор, арсеналы и место, само название которого напоминало всякому моряку: турки здесь отнюдь не безоружны.

Оборона Константинополя вообще производила на капитана странное впечатление. Город был слишком велик, чтобы превратить каждый сажень его побережья в настоящую крепость, но слишком важен, чтобы оставить море без присмотра.

Скорее турки считали, что проливы, прежде всего Дарданеллы, со своим очень узким проходом — естественная преграда, чтобы кто-то вовсе решился пройти через них и оказаться у стен Константинополя. А Черное море? Так оно еще совсем недавно не представляло особой опасности для столицы Османской империи.

Старые стены местами подходили почти к самой воде; возле стратегических точек стояли батареи, на площадках чернели тяжёлые орудия, а дальше по Босфору имелись укрепления, способные при толковом командовании превратить проход в крайне неприятное дело.

Здесь не требовалось даже потопить русский флот. Достаточно было задержать его под перекрёстным огнём, спутать строй в коварном течении, заставить транспорты шарахаться от ядер — и десантная операция могла захлебнуться прежде, чем первый батальон ступит на берег.

Но… пушки были зачехлены, порой повернуты совсем в другую сторону. Ощущение, что к ним уже сколько лет даже близко не подходили. И эти огромные орудия казались бутафорскими.

Именно поэтому происходящее казалось особенно неправильным. Можно было, конечно, решить, что турки проявляют свойственную им беспечность. Можно было списать всё на обычную расхлябанность портовой службы, ночную смену караула, ленивых чиновников или на уверенность