13 часов - Джеймс Гровер Тэрбер

позорно выставленным на посмешище, с ногой, защемлённой в капкане. Я больше не эрт, я утратил свою эртию… Щелчком пальцев, хлопком в ладоши я мог человека спасти, а сейчас свою ногу освободить не в силах».

«Ой, мне некогда плакать!» – сказала девочка. Она знала, как открыть капкан, и уже начала освобождать ногу, и в это время фермер с соседнего хутора и его жена начали дразнить Гвейна. Король проклял их и превратил в кузнечиков – тех самых созданий, у которых лапки словно зажаты в капканы, хотя на самом деле и не зажаты вовсе.

«Ну вот, девочка мою ногу освободила! – возликовал Король, – только нога теперь словно не моя, так она онемела». Тогда Хагга разула Короля и стала растирать ему ногу, пока она не ожила. Когда Король смог встать на ноги, он одарил ее в благодарность за доброту способностью плакать не слезами, а драгоценными камнями. Но когда люди узнали о чудесном даре Хагги, они стали приходить со всей округи и из дальних краёв, приходить днём и ночью, в жару и стужу, приходить и приносить ей горе и страдание. Покоя больше не бывало – она и день и ночь рыдала, и от заката до рассвета текли по щёчкам самоцветы. Тропинки посыпа́ли изумрудом, вдоль стен лежали аметистов груды, играли дети в перлы и кораллы, но людям было мало, мало, мало! Да тогда у каждого индюка в зобе по меньшей мере десяток алмазов находили. Одного зарезали на день Святого Виста, так тридцать восемь оказалось! В общем, цены на кирпич и бутовый камень росли, а яхонты только дешевели. Дошло до того, что охотников за слезами Хагги стали штрафовать, а потом и вешать.

Кончилось просто скверно – все яхонты сожгли в ужасном костре по повелению князя тех мест. И князь сей провозгласил: «Она будет плакать только для меня, раз в год. Поток алмазов в русло мы введём, и будут поступать они в наш дом, и мы спокойно дебет с кредитом сведём». Но, увы и ах, девочка больше не плакала, о каких бы горестях и трагедиях ей ни рассказывали. Девицы, проглоченные драконами, потерявшиеся дети, разбитые сердца, отвергнутая любовь – ничто не могло растопить её. Она больше никогда не плакала – ни днём, ни ночью, ни зимой, ни летом. И ей исполнилось шестнадцать, а потом двадцать шесть, и тридцать четыре, и теперь, когда ей восемьдесят восемь, она ждёт нас с тобой. Я очень надеюсь, что это правда. Ты ведь знаешь, я выдумщик».

«Знаю, – вздохнул юный Принц, – но, если это и так, она ведь больше не плачет. Что заставит её плакать для нас?»

Голакс задумался и ответил: «Я чувствую – она бедна, бледна, больна. Я знаю, что она страшится и страдает. Надеюсь, что она не умерла, и не умрёт. Я думаю о том, что рассказать ей, о том, что горя горше и страшнее скорби. Подними розу – кажется, мы заблудились!»

Они продирались через заросли ежевики, а деревья кругом становились всё выше и толще. Колючки уже рвали наряд Принца. Сверкала молния, гром гремел, и не было видно пути. Принц поднял розу, и её стебелёк повернулся, согнулся и замер.

«Идём сюда. Здесь посветлее», – сказал Голакс. Он нашёл узкую тропинку, которая вела прямо в гору. Они двинулись дальше, Голакс шёл впереди, и тут им встретился щёголь, настоящий Джек-Денди, только его богатое платье было изорвано и истрёпано.

«Я рассказывал свои истории, – сказал он, – но Хагга больше не плачет. Я рассказал ей о влюблённых, навек расставшихся в апреле. О девушках я ей поведал, что умерли в садах июня. Я рассказал, как потерял свою любимую сестру, и тайну горькую открыл, что скоро сам умру».

«Печально это, – сказал Голакс, – и становится всё печальней».

«Путь далёк, – сказал изодранный щёголь, – и становится всё длиннее. Дорога всё время идёт в гору, всё выше и выше. Желаю удачи, она вам пригодится». И он пропал в зарослях.

Не было света в лесу, кроме молний, и когда они вспыхивали, путники смотрели на розу и шли туда, куда она показывала. На второй день путь привёл их в долину. Там они встретили бедняка, настоящего Джека-Чучело, рубище которого было изодрано в клочья. «Я рассказал свои истории Хагге, – сказал он, – но она больше не плачет. Я говорил ей о влюблённых, замёрзших в ледяной лавине, о бедных маленьких детишках, от жажды умерших в пустыне… Она не плачет. Тёмен путь, и будет всё темнее. Хижина высоко, и путь всё выше. Удачи вам. Мне удача не досталась…» И он скрылся в зарослях вереска.

А ежевика и терновник темней и гуще становились, и разносился по чащобе сухой и частый спор сверчков… А там, всё дальше, всё сильнее, хрипели хоры жадных жаб, и спины их блестели, тины зеленее. Во тьме гудели тучи мух и блеяли бараны, а пилигримы пробирались по потоку сонному, где змеи склизкие и быстрые скользили, рыская, и вкрадчиво шипели о тайнах зла и о путях без цели…

Метеор прорезал небо, и в его мгновенном свете они увидели хижину Хагги на холме. «Если Хагга умерла, там могут быть чужаки», – сказал Голакс.

«Сколько часов у нас осталось?» – спросил Принц.

«Если мы за час заставим её расплакаться, дело будет сделано».

«Надеюсь, она жива и способна горевать», – сказал Принц.

«Нет, я чувствую, что она уже умерла, – вздохнул Голакс. – Нутром чувствую. Слушай, понеси меня, я изнемог».

Принц подсадил Голакса себе на спину и понёс его.

Глава VI

Холодно было на холме Хагги, изрытом свежими бороздами, проложенными плугом по полю. Крестьянин в красной рубахе шествовал по курящимся бороздам, сея семена. Голаксу казалось, что воздух напоён запахом Вечности, сопровождаемым слабым и тленным ароматом цветов. «Не виден свет в её окне, темно, и будет всё темней», – сказал Голакс.

«И дым нейдёт с её трубы, и стужа всё сильней», – в тон ему ответил Принц.

Голакс тяжко вздохнул и сказал: «Что меня больше всего тревожит, так это паутина на двери, тянущаяся от петель до засова».

Юный Принц ощутил пустоту под ложечкой. «Постучи в дверь», – раздался тонкий дрожащий голос Голакса. Принц стукнул в дверь, а Голакс скрестил пальцы, но ответа не было. «Постучи ещё!» – вскрикнул Голакс, и Принц застучал снова.

Хагга оказалась дома. Она открыла дверь и уставилась на путников. И не была она ни