Загадочное дело Рудольфа Дизеля. Удивительная жизнь и необъяснимая смерть великого изобретателя - Дуглас Брант

среди воды и глины. Потрясенный, в синяках и весь покрытый грязью, сын поднялся. Теперь он сам стал зрелищем для новой толпы зевак. Чувствуя ошеломление и стыд, девятилетний мальчик спросил у отца, зачем он так поступил.

Теодор ответил, что это был урок того, какие тяжелые испытания готовит ему жизнь.

Суровое воспитание — даже для тогдашнего времени, когда детей не особенно баловали. Теодор применял безжалостную педагогическую тактику, которая лишь усугубляла природную застенчивость мальчика.

* * *

Изобретательский талант был у Дизелей в роду. Теодор проявлял творческое начало — к примеру, пришивая бархатные подкладки к кожаным портмоне или придумывая необычные игры и игрушки для детей. Он придумал «отбрасыватель света» — особый прозрачный корпус, которым накрывали пламя газовой горелки; это изобретение появилось на несколько лет раньше, чем стеклянный цилиндр, позже ставший стандартным осветительным прибором того времени.

Теодор изготавливал весьма качественные товары, но к концу 1860-х гг. его семья едва сводила концы с концами. Хотя Дизели не были причастны к прусской агрессии, клиенты начинали относиться к ним враждебно.

В стране все больше усиливались антигерманские настроения, и многие французские заказчики Теодора либо тянули с оплатой счетов, либо вообще переставали иметь с ним дело. Теодор нередко отправлял Рудольфа взыскивать плату с должников.

Клиенты были самые разные — от людей скромного достатка до вполне обеспеченных парижан. Рудольф передвигался из конца в конец Парижа на своих двоих; он записал в дневнике, что успел отлично изучить городские улицы — «как собственный карман»[9]. Этот опыт позволил мальчику уже в ранние годы увидеть все слои общества.

У Теодора имелись веские причины поручить сыну взаимоотношения с клиентами. В отличие от отца, говорившего по-французски с сильным немецким акцентом, сын владел языком в совершенстве, к тому же, несмотря на застенчивость, обладал природным обаянием. Его часто называли привлекательным, порой даже красивым. Чарльз Уилсон, биограф Дизеля, утверждал, что тот считался, вероятно, «одним из самых красивых юношей Парижа»[10].

Позже Рудольф напишет, что годы, когда он был вынужден служить коллектором для отцовского бизнеса, переживавшего тяжелые времена, сформировали его взгляды на проблему денег и бедности. Рудольф терпеть не мог взыскивать долги и часто пренебрегал исполнением этой обязанности, после чего пытался оправдать свою недобросовестность перед отцом, выдумывая небылицы.

* * *

Время от времени Рудольфу удавалось вырваться из семейного дома на правом берегу Сены, так стеснявшего свободу юного изобретателя. Выйдя из парадной двери, повернув направо по улице Нотр-Дам-де-Назарет и пройдя всего тысячу футов{10}, он оказывался на улице Сен-Мартен, у входа в Национальную консерваторию искусств и ремесел, старейший парижский музей техники. В этом сыром и обшарпанном здании некогда размещалось аббатство Святого Мартина в полях; в годы Великой французской революции здесь находилась тюрьма, а с 1802 г. был музей. Странная подборка экспонатов волновала воображение Рудольфа: тут имелись сельскохозяйственные орудия, модели кораблей, а также некоторые из самых ранних паровых машин.

Самое заметное место среди экспонатов занимала fardier à vapeur — паровая повозка, первый в мире автомобиль, разработанный Никола Жозефом Кюньо в 1770 г. Кюньо разместил в передней части своего трехколесного экипажа огромный котел, по форме напоминавший чайник. Конструкция весила 2,5 т. Она могла передвигаться со скоростью всего две мили в час и отличалась страшной неэффективностью по части расхода топлива, однако считалась чудом своего времени{11}.

Музейные смотрители привыкли видеть Дизеля в залах. Он часто сидел в тихих затхлых коридорах, заполняя альбом чертежами, передававшими нюансы устройства той или иной машины. Вернувшись домой, мальчик укрывался на чердаке, где делал наброски полотен, которые рассматривал в музее, или рисовал сценки, увиденные на парижских улицах, или изображал инженерные устройства, намного более причудливые, чем любые экспонаты, хранившиеся в бывшем аббатстве. Уже став взрослым, он часто твердил друзьям: «Для инженера умение рисовать — как правая рука»[11].

* * *

В один летний день 1869 г. 11-летний Рудольф сидел на прогретых солнцем плоских камнях на берегу Сены. Он вскарабкался сюда, чтобы избежать прибрежной суматохи. Сообщения о неминуемой прусской угрозе учащались, хотя мальчику по-прежнему трудно было вызвать в себе ощущение подлинной опасности. Он вынул из кожаной поясной сумки карандаш и раскрыл на коленях альбом для набросков. На его страницах Рудольф уже успел нарисовать корабли, проходившие перед ним по реке, воздушные шары, которые видел над головой, лошадей, экипажи, и все это — с точностью, необыкновенной для мальчика, еще не достигшего подросткового возраста. У него оставалось несколько драгоценных незаполненных страниц. По дорожке над ним шли две женщины в изысканных платьях, и Рудольф решил зарисовать их.

Погрузившись в работу, он почти не замечал ни группы купальщиков, плескавшихся в реке, ни старика на противоположном берегу, удившего форель и атлантического лосося. В сущности, он жил именно ради этих счастливых моментов творчества.

Утром отец поручил ему посетить несколько клиентов-должников, чтобы взыскать с них плату. Однако Рудольф никак не мог заставить себя отправиться к ним. Ему стыдно было являться к заказчикам в своей потертой одежде со зримыми следами материнской штопки. Всякий раз, подходя к дверям очередного клиента, он чувствовал, как голос изменяет ему, а глаза наполняются слезами; его охватывала тревога. Просьба расплатиться казалась мальчику еще более унизительной из-за того, что по его виду всякий клиент сразу понимал: семья пребывает в большой нужде.

В тот день он не стал посещать никого из клиентов, указанных отцом. Вместо этого взял свою поясную сумку с огрызками карандашей, альбом — и отправился на берег Сены.

Рудольф закончил рисовать, когда солнце уже склонялось к закату. Пора было возвращаться домой — без денег. С упрямством истинного мечтателя он не хотел думать о том, какая буря его ожидает. Рудольф вошел в мастерскую, и Теодор осведомился, где деньги. Мальчик ответил, что пытался их взыскать, но клиенты пообещали расплатиться позже. Впрочем, Рудольф не умел врать, и отец, выяснив правду, прибег к традиционным воспитательным мерам. Он выхватил из рук мальчика альбом и поясную сумку (наблюдатель отметил бы резкую разницу между руками отца и сына: у Рудольфа — мягкие, нежные, почти женственные, у Теодора — твердые как камень, мозолистые, темные от въевшихся масел, которыми он обрабатывал кожу и дерево) и потянулся за кожаным хлыстом.

После мучительной порки отец велел Рудольфу сделать большой плакат со словами «Je suis un menteur» («Я — лжец»[12]) и заставил мальчика носить его на шее весь следующий день.

Жизнь Дизелей в Париже делалась все хуже и хуже. К 1870 г.