Я рождён от дьявола - Жан-Кристоф Гранже

На самом деле, если присмотреться, можно увидеть напряжение на её лице. Мишель обеспокоена. Её взгляд прикован к зрению. Черты лица напряжены. Из-под шляпы скользит косая тень.

В глубине души эта свадьба не похожа ни на одну другую. Обычно на ней царят радость, ликование и надежда. Сегодня же я бы скорее сказала о тревоге и волнении. Да, признаюсь: моя дочь выходит замуж со страхом в сердце. Это коварное беспокойство омрачает каждую секунду того, что должно стать самым счастливым днем ​​в ее жизни.

Пока Луи Прима поет "Just a Gigolo", и со всех сторон раздаются смех и аплодисменты, я думаю о ребенке, которого она носит. Это может показаться абсурдным, но я боюсь, что развитие эмбриона будет омрачено этой скрытой тревогой. За праздничной радостью скрывается страх, что моя дочь родит странное существо — ребенка страха…

Да ладно. Я многое пережила, и я по-прежнему на стороне света. Я никогда не сдавалась, никогда не переставала быть оптимисткой. Я знаю, что Мишель рада беременности. Ребенок — лучшая причина жить, надеяться…

Вернемся к гостям, рок-н-роллу, веселью. Мишель и Жан-Клод первыми из этой компании поженились, но за ними, безусловно, последуют и другие. Мелодия счастья зазвучала, и мы не пропустим ни одной ноты.

Быстрым движением я хватаю пирожное. Пирожное скоро принесут. Надежда… Мы должны держаться за неё. Даже если в конце концов за нами будет держаться надежда. Что бы ни случилось, я буду рядом со своей дочерью. И уже сейчас я чувствую себя абсолютно, безвозвратно на стороне ребёнка, который вот-вот родится…

Я снова встречаюсь взглядом с Мишель. Она улыбается мне так, словно бросает послание в бутылку. Я отвечаю ей взаимностью, кивая в знак согласия. Я не хочу расслабляться. Я отказываюсь упоминать некоторые слухи. Я изучила информацию о Жан-Клоде. Весь район гудит от сплетен, слухов… Я знаю то, чего не знает моя дочь.

Два года назад Жан-Клод уже был женат на молодой женщине, тоже из Сен-Манде, по имени Брижит. Когда я поговорила об этом с Мишель, она сказала, что это не проблема. Наоборот. Жан-Клод — опытный человек, и она этому рада. Но она не знает некоторых фактов. Первый брак продлился всего год. Почему такой короткий союз? Что пошло не так?

Мишелин, мать Жан-Клода, тихо, почти неохотно, рассказала мне: «Когда эти двое молодых людей поженились, их отец, Марсель, человек, который оплачивает все расходы в этой семье, купил им квартиру на улице Республики в Сен-Манде (в том самом месте, где Мишель и Жан-Клод живут сегодня) и сам ее обставил. Этот промышленник обожает искать выгодные покупки; это его хобби. Он любит старинные вещи, антикварную мебель и аукционы».

Я сам там побывал. Интерьер показался мне, скажем так, немного перегруженным, но отличался тщательным вниманием к деталям, подлинным ощущением целеустремленности… В этом уютном гнездышке все было готово для счастья. И все же случилась трагедия. Однажды ночью в приступе ярости (семья Гранже предпочитает называть это «моментом слабости») Жан-Клод схватил меч, купленный на блошином рынке, снял его со стены и попытался пронзить свою жену.

7

Я — ребёнок, подсвеченный сзади.

Два года, проведенные с родителями, оставили неизгладимый след в моей памяти. Меня пронизывал некий темный свет, влиявший на каждое событие, каждое ощущение моего детства. Этот свет исходил снизу, словно свет фонарика, превращающий тебя в ужасающую фигуру. На протяжении моих ранних лет (и даже позже) этот источник света отбрасывал вокруг меня искаженные, пугающие тени.

Этот свет был страхом.

Все дети боятся темноты и время от времени видят кошмары. Для меня темнота была постоянным присутствием, а кошмары… скажем так, я не помню ни одного спокойного сна в детстве – честно говоря, я до сих пор его жду.

Мне пять или шесть лет. Сон стал для меня источником страданий, наказанием, которое я получаю каждую ночь. Это деликатный, тайный вопрос, но я все равно говорю об этом с матерью. В конце концов, меня отводят к детскому психиатру или педиатру, я уже не помню точно. Врач, кажется, не воспринимает это слишком серьезно и просит меня нарисовать узоры из моих снов.

С самого юного возраста его просьба казалась мне невероятно наивной, и мне было его жаль. Получается, нескольких рисунков будет достаточно, чтобы изгнать моих демонов? Чтобы прогнать из моей памяти ужасающие сцены, которые меня преследуют? Катарсис: я ещё не знаю подходящего слова, но эта идея стереть мою боль, взяв в руки карандаш, кажется совершенно неадекватной. Даже смешной.

Чтобы угодить доктору, я набросал на нескольких листах бумаги драконов, тираннозавров и других стереотипных, совершенно безобидных монстров. Я довольно хорошо рисую (моя первая любовь), и могу сказать, что этот бестиарий совсем неплох. Конечно, он никак не связан с моими реальными кошмарами.

О чём же я на самом деле мечтаю? Список ужасных сцен, преследующих меня по ночам, был бы слишком длинным, чтобы его перечислять, но один сценарий повторяется часто. В детской спальне в тусклом свете парит белая колыбель. Она отделана кружевом и увенчана балдахином, с которого ниспадают полосы тюля. Приближается тень, безликий мужчина в кепке (не знаю почему, он похож на грабителей из мультфильмов Уолта Диснея). Он раздвигает вуали и наклоняется над колыбелью. Внезапно перспектива меняется, мы переключаемся на субъективный ракурс камеры. Я — похищенный ребёнок, а мужчина, наклонившийся ко мне, — в его глазах отражается чистая, чёрно-красная ярость, пронизанная убийственным молчанием…

Вот такие сны нарушают мой сон. Не так уж и плохо, скажете вы. Проблема в том, что спустя десятилетия я понял, что эти сны на самом деле вовсе не сны. Скорее, это были воспоминания… подпитываемые событиями, которые я действительно пережил в первые месяцы своей жизни.

Мое подсознание, в этом я уверена, преследуют события, произошедшие, когда мне было всего несколько месяцев. Я иду еще дальше: мне кажется, во мне вселились (можно сказать, что я одержима) травмы, полученные во время моего пребывания в утробе матери.

Что интересно в людях, и тем более в детях, так это их инстинкт самосохранения. Рожденный в страхе, я не мог, под страхом смерти, позволить панике овладеть мной. Поэтому с самых ранних лет я прибегал к хорошо известному бессознательному механизму, который Зигмунд Фрейд называет «сублимацией». Он заключается в переносе — и трансформации —