Восток и Запад после Империи - Егор Станиславович Холмогоров

Вот из этой большой истории и предпринята попытка выкроить в «полоцкой легенде» маленькую историю о правах сепаратного княжества, для чего сухая летописная фактура и наполнена мелодраматизмом. Рассказ Лаврентьевской (и Радзивилловской) летописи об изнасиловании Владимиром полоцкой княжны выглядит так:

Роговолоду держащу и владеющу и княжащу Полотьскую землею, а Володимеру сущу Новегороде детьску сущю еще и погану и бе у него Добрына воевода и храбор и наряден муж сеи посла к Роговолоду и проси у него дщере за Володимера он же рек дъщери своеи «хощещи ли за Володимера» она же рече «не хочю розути робичича но Ярополка хочю» бе бо Роговолод пришел изъ заморья имеяше волость свою Полтеск слышавше же Володимер разгневася о тои речи оже рече «не хочу я за робичича» пожалиси Добрыня и исполнися ярости и поемше вои идоше на Полтеск и победиста Роговолода. Рогъволод же вбеже в город и приступивше к городу и взяша город и самого яша и жену его и дщерь его и Добрыня поноси ему и дщери его нарек еи «робичица» и повеле Володимеру быти с нею пред отцем ея и матерью потом отца ея уби а саму поя жене и нарекоша еи имя Гори-слава и роди Изяслава (Лаврентьевская летопись 1997: 299–300).

Начинается эта годовая статья с полоцких известий: «Преставися князь Полотьскыи Борис [Всеславич]...» А продолжается история дочери Рогволода еще более драматическим рассказом о том, что Владимир оставил ее ради иных жен. Она пытается убить мужа, а когда это не удается, жестоко его упрекает: «зане отца моего уби и землю его полони мене деля и се ныне не любиши мене и съ младенцем сим». Владимир хочет казнить ее и «повеле ею устроитися во всю тварь царскую якоже в день посага ея и сести на постеле светле в храмине».

То есть составитель повести уже забыл, что Владимир изнасиловал дочь Рогволода, и теперь князь требует от нее одеться в свадебные одежды и следовать свадебному ритуалу. Она же велит своему сын Изяславу, только что названному «младенцем», встать на пути отца с обнаженным мечом и тем самым посеять у Владимира сомнения в правоте своего поступка.

Посовещавшись с боярами, Владимир решает «воздвигнуть отчину ея», да еще и строит в честь сына город Изяславль. Заканчивается повесть следующим резюме: «оттоле мечь взимают Роговолжьи внуци противу Ярославлим внуком». То есть перед нами история о происхождении борьбы «Роговолжьих внуков» против Ярославичей, и в самом деле кипевшей весь XI век, особенно при князе Всеславе («Волхе Всеславиче» из «Слова о полку Игореве»).

Что сразу обращает на себя внимание в этом рассказе, вставленном в Лаврентьевскую летопись? Рогнеда ни разу не названа по имени. Она называется сперва дщерью Рогволода, потом Гориславой, а дальше и вовсе никак, безликим «она». Автор «полоцкой легенды» называет ее как угодно, но только не Рогнедой. Почему? Совершенно очевидно. Потому, что в той же «Повести временных лет» Рогнеда — это мать Ярослава...

Вся концепция легенды, обосновывающей вражду и особые права полоцких Изяславичей против киевских Ярославичей, рухнет, если окажется, что и Ярослав, и Изяслав — сыновья одной матери. Ярослав такой же точно «Роговолжий внук», и его потомки имеют те же материнские права на Полоцк. Поэтому «дщерь Рогволода» называется в «полоцкой легенде» как угодно, но не Рогнедой.

Даже самое поверхностное текстологическое наблюдение показывает прямую текстуальную зависимость «полоцкой легенды» от «Повести временных лет». «Ударный» момент обоих рассказов совпадает слово в слово: «он же рек дъщери своей «хощещи ли за Володимера» она же рече «не хочю розути робичича но Ярополка хочю» бе бо Рогъволод пришел изъ заморья имеяше волость свою Полтеск».

Вариантов тут только два. Первый: составитель «полоцкой легенды» 1128 года сочинил ее, взяв за основу известие Начальной летописи/ ПВЛ за 978 год. Второй: составитель ПВЛ взял за основу некий первоисточник, содержавший «полоцкую легенду», и сократил его, убрав Добрыню и «гнусные обстоятельства», но во Владимирский свод 1205 года, скопированный в Лаврентьевскую и Радзивилловскую летописи, история Рогнеды попала в первоначальном виде.

Второй точки зрения, как мы уже отметили выше, придерживался знаменитый русский филолог, академик А. А. Шахматов (Шахматов 2001: 181–182). Однако Шахматов предлагает в качестве аргумента переусложненную конструкцию, базирующуюся на предположении общего источника известий о Рогнеде Начальной Летописи/ПВЛ за 978 год и «полоцкой легенды» в Лаврентьевской летописи за 1128 год. При этом он даже не поставил вопрос о самом естественном способе, каким в Начальной летописи и Лаврентьевской летописи могли появиться эти общие фразы, — о создании «полоцкой легенды» путем тенденциозного расширения известия Начальной Летописи.

Предположения, что «полоцкая легенда» 1128 года составлена на основе известия Начальной летописи 978 года, Шахматов никак не опроверг просто потому, что он даже не поставил его на обсуждение.

Шахматов предположил, что история об изнасиловании является ранним новгородским известием, восходящим к гипотетической Новгородской владычной летописи. Это известие, по мнению Шахматова, следовало «непосредственно за предшествующим эпизодом (также перенесенным из Новгородского свода в Начальный свод) — эпизодом о добывании новгородцами князя. Этот эпизод, помещенный в Начальном своде и Повести временных лет под 6478 (970) годом, оканчивается словами: «и иде Володимеръ съ Добрынею уемъ своимъ Новугороду»; думаю, что непосредственным его продолжением являются те слова, что читаются перед эпизодом о добывании Рогнеды: «и седе въ Новегороде» (ср. 1128 перифраза: «и Володимеру сущу Новегороде») (Шахматов 2001: 182).

Утверждение Шахматова полно странных натяжек и противоречий. Во-первых, фраза «и седе въ Новегороде» не может являться прямым продолжением слов «и иде Володимеръ съ Добрынею уемъ своимъ Новугороду». Между этими словами повествование о Владимире делает несколько поворотов — Владимир бежит из Новгорода к варягам за море, возвращается в Новгород и изгоняет посадников Ярополка, поручив им передать брату объявление войны. Не существует никаких текстологических оснований разрывать связь между известием о бегстве и возвращении Владимира в Новгород и известием о походе на Полоцк — они и логически и стилистически едины.

Напротив, попытка присоединить к словам «иде Володимеръ съ Добрынею» полоцкую легенду 1128 года приводит к трудноразрешимым противоречиям. Если предполагать, что перед нами единая повесть о Владимире и Добрыне, лишь разнесенная причудами летописной работы по разным летописям, то невозможно объяснить ни значительного стилистического разрыва известий 970 и 1128 года, ни того, зачем автор известия 1128 года снова начинает характеризовать Добрыню, причем пышными, былинными, не соответствующими лапидарной манере 970 года словесами: «бе у него Добрына воевода и храбор и наряден». Известия 970 и 1128 годов не