Дядя Жора. Электрик - Валерий Сопов

свидетельница, бабушка, говорит, что вы не просто лежали, а как-то очень удобно устроились — головой к кассе, всё видели. И запомнили, главное, не что-нибудь, а самое то, что нужно: и обувь, и татуировку, и голос. Прямо как по списку. Будто заранее знали, на что смотреть.

—Так я ж нарочно запоминал, — сказал Дядя Жора, чувствуя смутную тревогу. — Чтоб вам потом рассказать. Помочь.

Он сказал правду. Хотел помочь. Запоминал, чтоб помочь.

—Вы их раньше где-нибудь видели? — резко спросил Петренко. — Этих троих. Знакомы с ними?

—Нет, — твёрдо сказал Дядя Жора. — Первый раз в жизни. Никогда не видел.

Чистейшая правда. Он смотрел Петренко прямо в глаза, говоря это, — потому что человеку, говорящему правду, прятать глаза незачем.

И увидел, как лицо следователя застыло. Как переглянулись они с Василенко — и на этот раз даже усталый Василенко поднял на Дядю Жору тяжёлый, внимательный взгляд.

—То есть вы их знаете, — медленно произнёс Петренко. — Признаёте. Вы только что сказали, что знакомы с ними. Знаете всех троих.

—Что?! — Дядя Жора привстал со стула. — Да я ж говорю — не знаю! Первый раз вижу!

—Вот видите, — кивнул Петренко с нехорошим удовлетворением, что-то записывая. — Опять. «Знаю всех троих, видел не раз». Слово в слово. Василий Иванович, вы слышали?

—Слышал, — глухо сказал Василенко.

И Дядя Жора с ужасом, от которого похолодело в животе, начал понимать: происходит то же самое. То же, что с профессором. Он говорит одно — они слышат другое. Прямо противоположное. Он говорит «не знаю» — они слышат «знаю». Он говорит «хотел помочь» — они слышат бог весть что.

—Подождите, — сказал он, стараясь говорить как можно спокойнее, как можно понятнее. — Подождите. Давайте ещё раз. Я этих людей вижу первый раз в жизни. Я не имею к ограблению никакого отношения. Я честный электрик. Я просто зашёл снять деньги.

—Деньги, — оживился Петренко. — Кстати о деньгах. При вас обнаружено пятьсот гривен. Новыми купюрами. Откуда?

И тут Дядя Жора понял, что пропал.

Потому что объяснить про пятьсот гривен он не мог никак. Правду — что профессор насильно всучил ему впятеро больше, чем он просил, обозвав при этом грабителем, — даже он сам понимал, что в это поверить невозможно. А теперь, с этим проклятием на языке, и подавно.

Но врать он не умел. Не научился за сорок семь лет. И потому сказал, как было:

—Это мне профессор заплатил. За работу. Я ему щиток чинил с утра, на Банковой. Просил сто, а он дал пятьсот, я не знаю почему, он не расслышал и обиделся. Это его деньги, честные, за работу.

Он говорил правду. Странную, нелепую, но чистую правду.

Петренко отложил ручку и посмотрел на него с почти восхищением.

—Красиво, — сказал он. — Нет, правда, красиво. «Получил пятьсот за наводку, профессор тут ни при чём, деньги мои, утром, на Банковой». — Он повернулся к Василенко. — Слыхали? Он практически всё признал. И про долю свою, и про сообщников, и что готовился заранее. Я предлагаю задержать до выяснения. Этот тихоня — наводчик, к гадалке не ходи. Сидел в зале, всё высмотрел, подал сигнал, получил пятьсот авансом. Классика.

Василенко молчал. Он смотрел на Дядю Жору долго, тяжело, своим всё повидавшим взглядом, и в этом взгляде было что-то, чего не было у молодого, — какое-то усталое сомнение. Что-то в этом грузном, простоватом мужике с грязными руками и честными глазами не сходилось у него с картинкой «наводчик». Но и слова — слова-то были яснее ясного. Сам же признался.

—Документы оформляй, — сказал он наконец, отворачиваясь. — До выяснения. Пусть посидит, подумает. Утром разберёмся.

—Я не виноват, — тихо сказал Дядя Жора в спину Василенко. — Я правда не виноват. Я просто электрик.

—Знаю, знаю, — пробормотал Петренко, заполняя бланк. — «Виноват, главарь, всё спланировал». Записал уже.

И Дядя Жора замолчал. Потому что понял наконец главное, самое страшное: чем больше и чем честнее он будет говорить, тем хуже себе сделает. Каждое его слово оборачивалось против него. Правда стала ядом. Молчание — единственным, что ему оставалось.

Просидел он в обезьяннике до позднего вечера.

Спасло его, как ни странно, не правосудие, а та самая бабушка с квитанциями да кассирша. Бабушка, отойдя от шока, в своих показаниях твёрдо стояла на том, что «вон тот добрый дядечка в кепке» лежал рядом с ней на полу, держал её за руку, чтоб не так страшно было, и шептал, что всё обойдётся. А кассирша опознала по записи с камеры всех троих налётчиков — и Дяди Жоры среди них, понятное дело, не было. Камера, в отличие от людей, проклятию Кассандры не поддавалась: она показывала ровно то, что было, без искажений.

Часов в одиннадцать вечера Василенко сам вышел к нему в коридор, где Дядя Жора сидел на пластиковом стуле, серый от усталости.

—Свободен, — сказал следователь, не глядя в глаза, и в голосе его было что-то похожее на смущение. — Иди домой. Извини, что так вышло. Бывает. — Он помолчал. — Деньги забери, вон, в конверте. И это... — он вдруг тяжело вздохнул, — ты, мужик, как-то поменьше говори в следующий раз. Очень уж ты так говоришь, что не разберёшь, где правда, где что. Себе же хуже делаешь.

—Постараюсь, — сказал Дядя Жора.

И это была чистая правда, которую, к счастью, никто прямо у него не спрашивал.

Глава 3. Одиночество на двоих с котом

В которой главный герой возвращается под утро в пустую квартиру, безуспешно пытается объясниться с Тамарой и с Николаем у гаражей и впервые в полной мере понимает, что коту, в отличие от всех остальных, можно сказать что угодно.

Домой он добрался к полуночи.

Маршрутки уже не ходили, метро закрывалось, и последний отрезок от станции до дома Дядя Жора шёл пешком через спящий, тёмный борщаговский двор, мимо тех самых гаражей, где они с Николаем сидели сто лет назад — то есть вчера. Под ногами хрустел мелкий гравий, ветер тихо шевелил сухие тополиные листья, и в одном из дальних окон ещё кто-то поздно смотрел телевизор: в синем мерцании прыгали тени.

Окна в их хрущёвке на третьем этаже горели.