Дядя Жора. Электрик - Валерий Сопов

Тамара не спала.

Это было плохо. Это было очень плохо. Дядя Жора знал свою жену двадцать пять лет, и за это время успел изучить все оттенки её бессонницы. Бывала бессонница тревожная — когда она ждала и переживала; такой Тамара ждала его с работы, если он задерживался по уважительной причине. Бывала бессонница сердитая — когда он опять засиделся у гаражей с Николаем сверх разумного, и тогда Тамара ждала его на кухне, нарочно положив перед собой ту самую сковородку, в которой остывал ужин. И бывала — Дядя Жора, поднявшись головой к окну и увидев в нём ровный, не мерцающий, ничего не делающий свет, похолодел, — была у Тамары и третья бессонница. Та самая, от которой по спине бежал холодок страшнее, чем от всех каменных лягушек профессора Городецкого. Бессонница, когда Тамара сидела на кухне, прямая, как струна, сложив руки на столе, и ждала объяснений.

Лифт, как обычно, не работал. Дядя Жора поднялся на третий этаж пешком, отдуваясь — за этот один день он успел постареть лет на десять, — постоял немного перед дверью, собираясь с духом. Поправил кепку. Откашлялся.

И повернул ключ.

* * *

Тамара сидела на кухне. Прямая, как струна. Руки на столе.

Перед ней — остывший, нетронутый ужин под полотенцем (Дядя Жора по очертанию полотенца сразу понял — котлеты с пюре, её фирменное «жоркино»). Рядом — телефонная трубка, снятая с аппарата и положенная отдельно, будто Тамара только что говорила с кем-то и не успела вернуть её на место. Чашка чая нетронута, бок — холодный. Тамара даже шторку на окне не задёрнула — было видно, что она с самого вечера тут сидела ровно и ничего не делала, кроме как сидела и ждала.

— Явился, — сказала она тихо.

Это «явился» было хуже всякого крика. Это «явился» Дядя Жора уже слышал в их совместной жизни раза три, и каждый раз после него следовали серьёзные семейные разговоры, после которых Тамара неделю не разговаривала, а Дядя Жора неделю молча покупал ей мимозы по дороге с работы. После третьего такого «явился» он зарёкся когда-либо опаздывать вовсе.

Сегодня — опоздал. По-крупному.

— Тома, ты не представляешь, какой день, — начал Дядя Жора, ставя сумку с инструментом у порога. — Я тебе сейчас всё расскажу, ты не поверишь...

— Не поверю, — согласилась она. — Вот это уж точно не поверю.

— Понимаешь, я утром поехал щиток чинить, к профессору одному, на Банковую, в Дом с химерами. Знаешь, дом такой, с зверями каменными на крыше, я тебе показывал в позапрошлый раз, когда мы по Крещатику гуляли. Так вот, починил, всё нормально, иду оттуда. А по дороге, представляешь, зашёл в банк, тысячу гривен поменять, и...

— В банк, — ровно повторила Тамара.

— В банк. А там, представляешь, ограбление. Прямо при мне. Трое в куртках, с пистолетами. Кассирша на пол. Меня тоже на пол. И, представляешь, потом приехали менты и нас, всех свидетелей, в милицию увезли. Потому что я, дурак, не сразу понял, как себя вести, и они меня даже в сообщники сначала пытались, говорили — наводчик. Полдня от них отбивался. До ночи продержали.

— В милицию, — повторила Тамара ровным, страшным голосом. — В милицию. До ночи. Конечно. А я тут, дура, обзвонила все больницы и морги, думала, тебя машина сбила.

— Тома, я...

— Звонила я в этот твой банк, Жора. — Она подняла на него глаза, и в них стояли слёзы — не жалкие, как от обиды на разбитую чашку, а злые, обидные, тяжёлые, как у женщины, которая полдня жарила котлеты, а потом полдня обзванивала морги. — Час назад. Дежурному. Спрашиваю — был у вас сегодня грабёж? А он мне: был, говорит, гражданочка, но всех свидетелей давно отпустили, ещё вечером. Всех. Давно. Так где же ты был, Жора, ещё три часа после того, как всех отпустили? А?

И вот тут она задала вопрос.

Прямой. Адресованный лично ему. Тот самый, единственный, который запускал проклятие.

— Где ты был, Жора? — спросила Тамара, глядя ему в глаза. — Только честно. У тебя кто-то есть?

* * *

Дядя Жора похолодел.

Он понял, что сейчас произойдёт. Он уже знал, после профессора, после милиции, после идиота-следователя Василенко, после всей этой длинной, страшной, проклятой среды, — он знал, что бы он сейчас Тамаре ни сказал, она услышит обратное. Он понял это с такой ясностью, и с таким отчаянием, что на секунду у него мелькнула безумная мысль: а соврать? Сказать «да, есть» — может, она услышит «нет»?

Но он не умел врать. Совсем. За двадцать пять лет совместной жизни он Тамаре ни разу. И язык у него был так устроен, что сейчас, даже под угрозой развода, мог выговорить только правду.

— Нет, Тома, — сказал он, глядя ей прямо в глаза, вкладывая в эти слова всю душу, всю свою двадцатипятилетнюю верность, всю свою борщаговскую немудрёную мужскую любовь. — Нет у меня никого. И никогда не было. Ты у меня одна. Только ты. А три часа лишних в милиции я просидел, потому что они меня, дурака, в сообщники записали и никак отпускать не хотели. Вот тебе крест. Никого у меня нет.

Он сказал чистую, святую правду. С крестом.

А Тамара услышала другое.

Она услышала, как её муж, глядя ей прямо в глаза, спокойно и твёрдо, своим собственным голосом, сказал ровно следующее: «Да, Тома. Есть у меня другая. И давно. Ты мне не одна. Я был у неё. Вот тебе крест — есть, и буду к ней ходить».

Лицо у Тамары побелело. Потом задрожали губы. Потом она встала — медленно, держась за край стола, как встают тяжелобольные после долгого приступа, — и Дядя Жора с ужасом смотрел, как разворачивается перед ним катастрофа, которую он не в силах остановить.

— Значит, вот как, — выговорила она. — Двадцать пять лет. И «вот тебе крест». В глаза мне смотришь и...

— Тома! Я ж совсем не то!..

— Замолчи! — крикнула Тамара, и слёзы, до того сухие, покатились у неё градом. — Замолчи, слышать тебя не могу! Хоть бы постыдился! Я тут с ума схожу, по моргам звоню, а он... а у него...

Она задохнулась, махнула рукой и кинулась в комнату.

Дядя Жора остался стоять на пороге кухни и