Дядя Жора. Электрик - Валерий Сопов

день. У меня — целая проклятая жизнь начинается. Если оно так и будет работать каждый день — я больше не Жора Коваленко. Я кто-то другой. Я электрик, которому нельзя ничего говорить. Я мужик, у которого нет голоса. У меня в голове правда — у людей в ушах ложь. Я между двух стенок. Без выхода».

И, постояв ещё минуту, медленно зашагал к своей двери.

* * *

Дома он не стал зажигать свет.

Разделся в темноте — снял куртку, кепку, ботинки. Куртку швырнул на стул в прихожей. Не раздеваясь дальше, лёг на свою половину кровати — в одежде, прямо как был, в клетчатой рубахе и в рабочих брюках. Тамарина половина была холодной и пустой. Подушка с её стороны лежала, как лежала с утра, — аккуратно взбитая.

Лизка тут же пришёл из кухни.

Бесшумно запрыгнул на одеяло. Сделал круг по кровати — кошки всегда делают круг, прежде чем лечь, — и устроился у Дяди Жоры на груди, тяжёлый, тёплый и мягкий. Двенадцатикилограммовая мохнатая батарея.

— Вот и всё, Лизка, — прошептал Дядя Жора в потолок, по которому ползали бледные тени от редких фар редких ночных машин внизу, во дворе. — Теперь я официально сумасшедший бабник. По версии Кольки. А по версии милиции — наводчик. А по версии Томы... господи, Тома. По версии Томы я ходок, поди, и сволочь, и предатель, и сразу всё. Не сравнишь меня нынешнего, Лизка, с тем, который вчера утром на работу собирался. Это, считай, два разных Жоры. Один — тот, прежний — он за двадцать пять лет к жене ни одного раза с другой стороны не подошёл. И другой — этот, нынешний, — он, выходит, за один день и наводчик банков, и ходок, и алкоголик с белой горячкой, и сосед-сумасшедший. Всё в одном.

Из темноты на него словно снова взглянули пустые каменные глаза носорогов и питонов с фасада Дома с химерами. Проводка в хрущёвке тихонько гудела в стенах — Дядя Жора по специальности её слышал, это был ровный электрический гул шестидесятых проводов под напряжением двести двадцать, и обычно этот гул его успокаивал. Сегодня — не успокаивал. Сегодня этот гул напоминал ему о том, что мир вокруг держится на тонких медных жилах, которые так легко пережечь.

* * *

Он лежал и думал о Кассандре.

О той далёкой, несчастной женщине, про которую рассказал голос. Жора в школе не очень слушал на уроках литературы — ему интереснее было физика, формулы, законы, ток через проводник. Но какую-то историю про Кассандру он помнил. Кажется, у греков. Кажется, дочь царя. Кажется, она знала всё наперёд — и про падение Трои, и про то, что в деревянном коне сидят греки, и про то, что её саму скоро убьют. Знала. Кричала. Махала руками. А ей никто не верил. Все смеялись. Все считали — сумасшедшая. И в результате Троя сгорела, конь оказался полон солдат, и Кассандру убили.

«За что её, — думал Дядя Жора. — За что её, бедную, так наказали. Что она такого богам сделала. Девушка же. Молодая. Только видеть всё, что будет, — это и без того тяжко. Видеть, как близкие пойдут на смерть, и не суметь предупредить. Видеть, как город сгорит, и не суметь спасти. Это, наверное, и есть самое страшное. Это, наверное, и есть проклятие. Не сам факт того, что говоришь правду. А то, что тебя не слышат».

Он подумал — три тысячи лет назад. Три тысячи лет. Тогда не было ни троллейбусов, ни Борщаговки, ни электрических щитков, ни Тамары. Был только Илион — деревянные стены, рыжие крыши, пыль на дороге. И посреди этой пыли стояла молодая девушка с распущенными волосами, кричала свою правду — а народ её освистывал. Хохотал. Тыкал пальцем. «Сумасшедшая царица». «Сумасшедшая жрица».

«А я что, — подумал Дядя Жора, — я не царь, не жрец, не пророк. Я просто электрик с Борщаговки. Чиню людям фазу и ноль. Зачем мне этот дар, который хуже слепоты? У меня и амбиций таких никогда не было — пророчить. Я скромный человек. Я Тамаре котлеты ем. Я в гаражах с Николаем сижу. За что мне-то это?»

Никто ему не ответил. В темноте над ним мерно, очень мерно, посапывал Лизка. Кот мурлыкал — глубокая, ровная, идущая откуда-то из самого нутра трансформаторная песня. Этот пушистый комок рыжей шерсти с порванным ухом был сейчас единственным островком нормальности в мире, который за один день перевернулся с ног на голову. Коту было плевать на проклятия древних богов. Коту нужен был хозяин — живой, тёплый, чешущий за ухом, кладущий в миску корм. И всё.

«Может быть, — медленно подумал Дядя Жора, — может быть, всё это потому, что Бог так устроил. Чтобы у человека, у которого свой голос отняли, был хотя бы кот. Который мурлыкает. Который не услышит наоборот. Который не запишет в наводчики. Которому можно сказать что угодно — правду, неправду, всё, что на душе, — и он не переврёт, не услышит наоборот, не уйдёт к маме в Глухово».

Он закрыл глаза. Спать не хотелось — но тело требовало передышки. Перед мысленным взором у него всё ещё крутился старый бронзовый щиток профессора Городецкого, и маленькие химеры по углам беззвучно разевали рты, словно смеясь над ним. Лягушка в верхнем правом углу подмигивала. Дракон в верхнем левом — кивал.

Дядя Жора, превозмогая, отогнал эти образы. Подумал о другом. Подумал о Тамаре.

Тамара сейчас, должно быть, уже доехала маршруткой до автовокзала. Сейчас, наверное, сидит в ночном автобусе на Глухово, у окна, и в окне у неё проплывают редкие огни Шулявки, потом Святошина, потом окраины. А она сидит, прижав к себе клетчатый чемодан, и в чемодане у неё аккуратно сложено всё то, что она брала, — её свитер серый, её две блузки, её зубная щётка, её крымская фотография в рамке (он видел, как она её положила первой, поверх белья). И сидит — Дядя Жора это себе ясно представлял — сидит и плачет тихо, в платок, чтобы соседи не видели.

И всё это — из-за него. Из-за того, что он сказал ей правду.

— Тома, — тихо сказал Дядя Жора в темноту, ни к кому. — Тома, родная. Я тебя люблю. Очень. Я тебе ничего другого никогда сказать не мог.

И в ответ — на этот раз — ничто не исказилось. Тамары рядом