Дядя Жора. Электрик - Валерий Сопов

не было. Тамара была далеко. Тамара была в маршрутке. А слова, сказанные в темноту, в собственной хрущёвке, на пустой кровати, в ухо мурлыкающему рыжему коту, — эти слова никем не услышаны и потому, может быть, остались сказанными как есть.

Лизка вздохнул в темноте — отдельным, длинным, очень кошачьим вздохом — и переместился чуть выше, поближе к Жориной шее.

* * *

— Ничего, Лизка, — тихо пробормотал Дядя Жора, поглаживая кота по спине. — Утро вечера мудренее. Завтра будет новый день. Будем молчать. Будем просто молчать и крутить гайки. Не разговаривать. Не объясняться. Не обещать. На работу — молча. Из работы — молча. В магазин — молча. И там посмотрим, чья взяла.

Кот мурлыкал. Кот работал, как маленький, безупречный трансформатор.

За окном над кирпичной стеной соседнего дома медленно, безразлично всходила поздняя июльская луна. Где-то далеко, на Банковой, в старом доме с каменными зверями, в бронзовой шкатулке с маленькими химерами по углам тихо, едва слышно потрескивала старая проводка — будто посмеивалась.

И ровно в этот момент — Дядя Жора готов был поклясться, что слышал это даже здесь, на Борщаговке, через весь спящий город, — в той самой бронзовой шкатулке, в верхнем правом углу её, маленькая каменная лягушка очень тихо моргнула одним бронзовым веком и снова застыла. И никто, кроме мерно мурлыкающего рыжего одноухого кота на груди Дяди Жоры, этого моргания не заметил.

А завтра был новый день. И Дядя Жора, засыпая на собственной кровати рядом с холодной Тамариной половиной, под рыжей тяжёлой батареей у горла, ещё не знал — да и откуда ему было знать, — что завтра в квартире профессора Городецкого снова перегорят пробки. И что его собственное приключение только начинается, уводя его на совершенно невероятные, фантастические круги киевской действительности конца девяностых.

Глава 4. Угадай мелодию

В которой главный герой попадает на телешоу «Угадай мелодию», под действием проклятия отвечает на все вопросы наоборот — и неожиданно для себя выигрывает джекпот, спасая своего знакомого доцента и невольно ставя точку в одной советской финансовой истории.

Два дня прошло с того вечера, как ушла Тамара, и за эти два дня Дядя Жора окончательно убедился: дело не в жаре.

Он бы рад был свалить всё на жару. На вчерашнее пиво, на старый дом, на нервы, на что угодно. Но жара к утру спала, пиво он не пил уже третий день — не до того было, — а оно всё не проходило. Что ни скажи — всё наоборот. Будто весь мир сговорился слышать его шиворот-навыворот, и хуже всего было то, что мир этому верил. Безоговорочно. Истовее, чем сам Дядя Жора верил в то, что говорил.

Началось с утра, на рынке.

Он пошёл за молоком и хлебом — в доме, кроме кота и засохшей горбушки, не осталось ничего, а Лизка, между прочим, есть требовал по расписанию, проклятие там у хозяина или не проклятие. У молочного ряда стояла дородная тётка в синем халате, и на прилавке у неё, среди прочего, лежала рыба. Лежала она, надо сказать, неважно — на жаре, без льда, с тем особым тусклым блеском в глазу, по которому даже Дядя Жора, в рыбе не разбиравшийся, сразу понял: не первой свежести рыбка. И не второй. И, пожалуй, не третьей.

—Бери судачка, мужчина! — окликнула его тётка, перехватив взгляд. — Свежий, утренний, только с машины! Брать будешь?

И вот тут бы Дяде Жоре промолчать. Просто взять молоко и уйти. Он уже понял за эти дни, что молчание — единственное его спасение. Но тётка спросила прямо. В лоб. «Брать будешь?» — а на прямой вопрос у него теперь язык работал сам, помимо хозяина.

—Да какой же он свежий, — честно сказал Дядя Жора, морщась. — Он же тухлый совсем. Вы его на солнце-то не держите, он у вас уже поплыл. Я б такое и коту не дал.

Так он сказал. Чистую правду, по совести, желая тётке только добра — чтоб не травила людей.

А тётка расцвела.

—Слыхали?! — закричала она на весь ряд, всплеснув руками. — Вот человек понимающий! Вот это я понимаю — покупатель! Говорит, рыба — во! Лучшая на рынке! Свежайшая! Берите, граждане, пока мужчина всю не выкупил, он-то знает толк!

И — Дядя Жора не успел и рта раскрыть — на него с двух сторон надвинулась очередь. Откуда она взялась, эта очередь, в пустом с утра ряду, бог его знает. Но через минуту вокруг тёткиного прилавка кипела толпа, тянулись руки с мятыми гривнами, кто-то наступал Дяде Жоре на ногу, какая-то бабка пихала его локтем в бок и шипела: «Не задерживай, не один ты тут понимающий», а сама тётка торжествующе металась, заворачивая тухлого судака в серую бумагу и приговаривая: «Вот этому мужчине — первому, первому, он распробовал!»

Дядю Жору вынесло из толпы, как пробку из бутылки, — без молока, без хлеба, зато с полукилограммом тухлой рыбы, которую ему всунули силой и за которую он, кажется, ещё и заплатил. Он стоял в стороне, ошалело глядя на свёрток, от которого уже потягивало неладным, и думал только одно:

«Ну вот за что. Я ж по-доброму. Я ж предупредить хотел».

Рыбу он отдал бездомному коту у мусорных баков — и то кот понюхал, посмотрел на Дядю Жору с укоризной и есть не стал. Даже кот. Даже бездомный.

* * *

К врачу он пошёл на следующий день, и не от хорошей жизни.

Спал он эти ночи скверно — ворочался, вставал, курил на кухне, хотя бросил три года назад, разговаривал с Лизкой и сам с собой. К утру голова была чугунная, под глазами легли мешки, лицо посерело. Соседка по площадке, тётя Валя, встретив его у лифта (который, по обыкновению, не работал), всплеснула руками: «Жора, на тебе лица нет! А ну марш в поликлинику, не доводи до греха!»

И он, дурак, послушался. Пошёл.

В поликлинике пахло хлоркой и больничной тоской. Участковый врач, молодой ещё мужчина с усталыми глазами и стетоскопом, накинутым на шею, как шарф, посмотрел на серого, осунувшегося Дядю Жору поверх бумаг и задал роковой вопрос:

—На что жалуетесь?

И Дядя Жора, который пришёл-то, в общем, просто потому, что тётя Валя напугала, честно ответил:

—Да ни на