Дядя Жора. Электрик - Валерий Сопов

то в Дядю Жору, то в потолок, откуда лился предательский звук, и заорал что-то нечленораздельное про «конец», «закрыли», «уволю всех» и «как это в эфир попало». Ведущий, услышав радиозапись — настоящие слова чемпиона, — побелел, потом побагровел, потом кинулся к Дяде Жоре с воплем:

—Так ты что, и вправду не знал?! Ты что, издевался?! Ты нас подставил, аферист! Мошенник! Я тебя!.. — и осёкся, потому что понять, как один тихий электрик мог «подставить» целую студию, угадывая при этом все мелодии правильно, было выше его сил. Логика рвалась. Ведущий хватал ртом воздух, как тот самый тухлый судак.

Поднялся ад. Все кричали, все искали виноватого, режиссёр требовал немедленно остановить, изъять, замять, кто-то рыдал, кто-то звонил начальству, спонсор по телефону грозил судом. О Дяде Жоре в этой суматохе на минуту попросту забыли.

И Дядя Жора, человек хоть и не быстрый умом, но в критических ситуациях соображавший на удивление ясно — сказывалась профессия, где зевнул у щита под напряжением, и нет тебя, — этой минутой воспользовался.

Он тихо, бочком, как давеча из поликлиники, как из квартиры профессора, попятился со сцены. Сошёл по ступенькам в тёмный зал. Прошёл, втянув голову в плечи, мимо галдящей толпы — а его и не держал никто, всем было не до электрика. Сунул женщине с табличкой «Аплодисменты» свёрнутый микрофончик, который отцепил с лацкана. Нашёл в полумраке свою сумку с инструментом, там, на ящике в углу, где сидел. Закинул на плечо. Нащупал во внутреннем кармане плотный конверт — на месте. И вышел.

Сначала в гулкий коридор. Потом мимо фанерных декораций, облезлых с изнанки. Потом мимо кофейного автомата. Потом — в дверь, на улицу, в прохладный вечерний воздух, в спасительную городскую темноту, где не было ни софитов, ни камер, ни ведущего с его оскалом.

Его никто не остановил. Никто не окликнул. А главное — никто и не знал толком, кто он такой. Эдик, единственный, кто его привёл, в общей панике то ли забыл о нём, то ли сам прятался от режиссёрского гнева. В бумагах студии электрик не значился — его взяли с улицы, по звонку, наличными, без оформления. Ни фамилии (а ту, что он назвал на сцене, в общем гвалте никто не записал и не запомнил), ни адреса, ни телефона. Человек ниоткуда, угадавший всё и растворившийся в ночи со ста тысячами в кармане.

Шоу «Угадай мелодию» закрыли через три дня. С позором, с разбирательством, с увольнениями. Ведущий ещё долго потом, говорят, вздрагивал, заслышав по радио музыкальную заставку, и сменил профессию. А загадочного электрика-виртуоза, угадавшего главный приз и сгинувшего без следа, искали для очной ставки, для опровержения, для суда — да так и не нашли. Поговаривали даже, что никакого электрика не было, что это коллективная галлюцинация на почве жары и переутомления. Так оно в архивах телевидения и осело — нераскрытой загадкой.

А Дядя Жора в это время ехал домой в полупустой вечерней маршрутке, прижимая локтем сумку с инструментом, и чувствовал, как во внутреннем кармане греет сердце плотный конверт.

* * *

Дома его встретил Лизка — голодный, возмущённый долгим отсутствием хозяина, ходивший за ним по кухне и оравший в голос, пока Дядя Жора не вытряхнул ему в миску полпачки корма. Кот накинулся на еду, а Дядя Жора сел на свою табуретку, достал из кармана конверт, вскрыл и пересчитал. Сто тысяч. Настоящих. Хрустящих. Лежали себе на кухонном столе, среди следов вчерашнего одинокого ужина, и тихо не верилось, что они настоящие.

—Вот такие, Лизка, дела, — сказал Дядя Жора, когда кот наелся и по обыкновению вспрыгнул на стол, обернув хвостом лапы. — Помнишь, я тебе жаловался на это проклятие? Что от него одни беды? Жена ушла, в милицию забирали, рыбу тухлую всучили, чуть на капельницу не уложили. А вот гляди — оказывается, и от него толк бывает.

Лизка посмотрел на конверт, потом на хозяина, медленно моргнул — сначала один глаз, потом другой.

—Ты не думай, я не своровал, — продолжал Дядя Жора, словно оправдываясь перед единственным, кто его понимал. — Я ж честно играл. Честнее некуда. Я им прямо говорил: не знаю, наугад, отпустите. Сто раз сказал. Я их предупреждал. А что они слышали наоборот да приз мне отвалили — так это уж их беда, не моя. Я к этому проклятию не нанимался.

Он отхлебнул остывшего чая, помолчал.

—И знаешь, что я тебе скажу про эту их телевизию? Ни капельки мне её не жаль. Вот ни вот столечко. — Он показал коту ноготь мизинца. — Жульё они все, Лизка, как есть жульё. Сидят в своих студиях, улыбаются, а сами народ дурят. Рекламу эту крутят — купи то, купи сё, без этого порошка ты не человек. А кто за рекламу платит? Мы и платим, из своего кармана, через цену в магазине. Они нам нашими же деньгами в глаза тычут и ещё радуются.

Лизка слушал. Лизка был согласен — или, во всяком случае, не возражал.

—А помнишь, что в девяностых было? — Дядя Жора нахмурился, глядя в тёмное окно, за которым над кирпичной стеной висела всё та же равнодушная луна. — Хотя ты не помнишь, ты тогда ещё не родился. А я помню. Пирамиды эти, конторы. По телевизору-то как заливали: вложи денежку — получишь две, вложи две — получишь четыре, мы вас всех озолотим. И показывали этих, довольных, с пачками. И люди несли. Последнее несли, гробовые, на детей отложенное. Соседка наша, тётя Рая, всё снесла, что на похороны копила. А потом — пшик. Контора закрылась, телевизор замолчал, а денег нет и не будет. Тётя Рая после того и года не прожила. Вот тебе и телевизор. Вот тебе и улыбочки.

Он накрыл ладонью конверт, придвинул поближе.

—Так что эти сто тысяч, Лизка, — это не я у них украл. Это так, маленькая сдача. За тётю Раю, за всех, кого они обобрали со своих экранов. Капля в море, конечно. Но хоть капля. Пусть подавятся своим скандалом, мне не жалко. Шоу закроют — туда ему и дорога. Одним обманом на свете меньше.

Кот зевнул, потянулся и улёгся прямо на стол, поближе к тёплой руке хозяина.

—Эх, Тамаре бы рассказать, — вздохнул Дядя Жора, и голос у него опять погрустнел. — Да только как расскажешь? Спросит: где деньги взял, Жора? А я отвечу как есть — на телевикторине выиграл, мелодии угадывал.