Дядя Жора. Электрик - Валерий Сопов

— Что — опять? — встрепенулся профессор. — Что-то не так? Вы побледнели. Голубчик, вам плохо?

— Нет-нет, — Дядя Жора помотал головой, приходя в себя. — Шарахнуло чуток. Бывает. Сейчас.

Он осмотрел контакт. Подгоревший, чёрный — но рабочий. Подтянул, переложил провод, заменил треснувшую пробку на новую, что прихватил с собой, защёлкнул бронзовую дверцу. В кабинете ровно загорелся свет.

— Готово, — сказал он. — Свет есть. Розетка больше щёлкать не будет.

— Прекрасно! — профессор всплеснул руками. — Вы кудесник. Сколько я вам должен?

И вот тут Дядя Жора весь подобрался. Потому что сейчас, он знал, начнётся то самое. Скажет «сто» — услышит «пятьсот». Или «тысячу». Или ещё какую дичь. Месяц этот проклятый научил его бояться простого вопроса «сколько».

Но отступать было некуда. Он набрал воздуху и сказал — медленно, чётко, глядя в сторону, как будто это могло помочь:

— Сто гривен, Дмитрий Аркадьевич. Сто. Но вы мне ничего не давайте. Вы в прошлый раз переплатили — четыреста лишних дали. Я их не истратил, они у меня лежат. Так что считайте, за сегодня вы уже заплатили. В расчёте мы. Ничего не должны.

Сказал — и зажмурился внутренне. Сейчас. Сейчас старик услышит, что Дядя Жора требует с него ещё тысячу, и начнётся.

Профессор помолчал. Потом сказал — спокойно, обыкновенно, без всякого возмущения:

— Вот как? Переплатил? — Он наморщил лоб. — Признаться, не припомню. Хотя... возможно, возможно. Я в тот раз был очень рассержен, мог и напутать. — Он пожал плечами. — Что ж, это честно с вашей стороны. Очень честно. Редкое нынче качество. Тогда — сто, и мы в расчёте, как вы говорите. Сейчас, погодите, я всё-таки дам вам сотню, за сегодняшнее, чтоб уж по совести...

И профессор, бормоча, повернулся и засеменил в глубь квартиры, к комоду, где у него, видимо, лежали деньги.

Дядя Жора стоял посреди комнаты и не верил своим ушам.

Старик услышал. Услышал правильно. Слово в слово — то, что Дядя Жора сказал. Никакого искажения. Никакого «пятьсот». «Переплатил» осталось «переплатил», «честно» осталось «честно», «сто» осталось «сто».

Сердце у Дяди Жоры заколотилось — но теперь не от страха, а от дикой, невозможной, ещё не до конца осознанной радости.

«Прошло, — пронеслось у него в голове. — Господи, неужели прошло? Неужели отпустило? Сказал — и меня поняли. Просто поняли, как человека. Как раньше. Месяц, целый месяц меня никто не понимал, а тут — на тебе. Кончилось!»

Ему захотелось засмеяться. Или сесть прямо тут, на пыльный профессорский пол, среди книг, и выдохнуть наконец. Кончилось проклятие. Теперь он опять обычный человек. Теперь он позвонит Тамаре в Глухово, и скажет ей правду, и она наконец-то услышит правду, и всё вернётся, всё наладится, и...

И тут он увидел старика в углу.

* * *

Старик стоял у дальнего книжного шкафа, между стеллажом и тёмным окном, там, где минуту назад никого не было и быть не могло.

Он был не такой, как профессор. Совсем не такой. Профессор был хоть и древний, но плотный, тёплый, настоящий — а этот был... неправильный. Сквозь него просвечивали корешки книг. Края его фигуры подрагивали и расплывались, как горячий воздух над летним асфальтом. Он был весь сероватый, бледный, словно выцветшая фотография, и стоял, не касаясь пола, — вернее, ноги его терялись где-то в полутьме, как будто их и не было.

Одет он был старомодно — в сюртук какого-то позапрошлого века, с высоким воротником, с цепочкой от часов поперёк жилета. Лицо узкое, надменное, с острой седой бородкой клинышком и кустистыми бровями, из-под которых смотрели глаза — живые, злые, умные, и эти глаза смотрели прямо на Дядю Жору. С интересом. С нарастающим, недобрым интересом.

Дядя Жора окаменел.

Он понял всё разом — и про снег, и про шамана, и про голос, и про «теперь ты будешь видеть тех, кого не видят другие». Понял, что видение при ударе было не бредом и не жарой — потому что не было больше ни жары, ни пива, на которые можно свалить. Был сентябрьский вечер, была трезвая голова, и был полупрозрачный старик в углу комнаты, которого профессор, ушедший за деньгами, в упор не замечал.

Новое проклятие. Вот оно. Не успело старое отпустить — как навалилось новое.

И, судя по лицу старика в углу, ничего хорошего от него ждать не приходилось.

Старик меж тем разглядывал Дядю Жору всё пристальнее. А потом вдруг прищурился, наклонил голову набок и произнёс — голосом скрипучим, надтреснутым, но вполне отчётливым, идущим словно бы отовсюду и ниоткуда:

— Ба. А ты меня видишь.

Дядя Жора сглотнул. Открыл рот. Закрыл. Огляделся — профессор гремел чем-то в дальней комнате, выдвигал ящики.

— В-вижу, — выдавил он шёпотом. — И слышу.

— Слышит он, — старик хмыкнул, и хмык этот был полон яда. — Надо же. За сто лет — первый. Сто лет, молодой человек, сто лет я тут вишу, и хоть бы одна живая душа... А, ну да. Щиток. — Он перевёл взгляд на бронзовую шкатулку и кивнул сам себе. — Опять щиток. Мой щиток. Что ж, бывает. Раз в сто лет и палка стреляет.

— Вы... — Дядя Жора всё ещё не мог поверить. — Вы кто?

Старик выпрямился — насколько может выпрямиться тот, у кого нет ног, — и в голосе его зазвенела оскорблённая гордость, точь-в-точь как у профессора, когда тот защищал свои реликвии:

— Кто я?! — Он даже привстал в воздухе. — Я, милостивый государь, Владислав Городецкий. Тот самый. Архитектор. Этот дом, в котором вы изволите топтаться грязными башмаками, — мой. Я его построил. Каждую химеру на фасаде я нарисовал вот этой рукой. — Он поднял полупрозрачную ладонь. — А ещё, к вашему сведению, я первым во всём Киеве провёл в жилой дом электричество. В тысяча восемьсот девяностом году! Когда вся ваша родня ещё лучину жгла и в потёмках спотыкалась! Вот этими руками — прогресс, свет, цивилизацию! — Он ткнул пальцем в щиток. — А теперь полюбуйтесь, во что они превратили мой дом.

И тут — Дядя Жора готов был провалиться сквозь землю — каменные химеры за окном, на карнизе, едва слышно заскрипели. Будто закивали. Поддакивая хозяину. Одна лягушка в углу щитка явственно качнула бронзовой башкой: мол, верно, верно говорит.

— Во что они превратили