Дядя Жора. Электрик - Валерий Сопов

— Так у тебя, — сказал он, — выходит, дело какое-то незаконченное.

— Выходит, — согласился Аркаша. — Ровно одно. — Он горько хмыкнул и помотал прозрачной головой. — Сам себя, дурака, и заколдовал. Помнишь, как меня скрутило в последний раз? В мае?

— Помню, — кивнул Дядя Жора. — Тебя ещё «скорая» забирала, прямо отсюда.

— Ага. Лежу я в больнице, понимаю, что кранты. И вот лежу и думаю: эх, есть у меня заначка. Знатная заначка. Не доставал я её для самого-самого, на чёрный день. И, чувствую, не доберусь я уже до неё. Жалко-то как! И, не помню уже, вслух я сказал или про себя, но точно сформулировал: «Никуда, мол, не пойду, пока ту самую заначку не выпью». Сказал — и помер. И вот не иду никуда. Сижу. Из-за поллитры, Жора. Из-за поллитры пшеничной, которая стоит в гараже, в моём, под канистрой с антифризом, в углу, в полиэтиленовом пакете, всё лето там провела, перезимовала, ждёт.

— И что? — Дядя Жора посмотрел на него с возрастающим интересом.

— А то, — сказал Аркаша, — что выпить я её не могу. Понимаешь? — Он жалобно протянул прозрачную руку и потыкал ею в столик; рука прошла сквозь, не задев ни щепки. — Я ничего больше не могу взять. Ни папироску, ни кружку, ни баб даже за зад ущипнуть, хотя надо признаться, что и при жизни не часто... В общем, всё. Я полгода, Жора, у этого гаража сижу и думаю: вот же она, родная, в десяти шагах. Поднажми — и достанешь. А не достать. И уйти не могу — слово себе дал. Замкнутый круг.

Дядя Жора потрепал лоб ладонью. Потом задумчиво посмотрел на гараж — третий с краю, аркашин, помнил его. Замок там был дешёвенький, ушастый, его и поддеть можно было пальцем, не то что отмычкой.

— Ну, — сказал он. — Это, в общем-то, дело поправимое.

* * *

С замком он разделался за минуту — у Дяди Жоры в сумке всегда был обломок проволоки на такие случаи, а к чужому замку рука у него тянулась только по этой причине. Откинул петлю, потянул дверь, заскрипели петли. Внутри, как и положено, пахло резиной, бензином, старым тряпьём и слабенько, едва-едва, — пшеничной.

Аркаша полупрозрачным силуэтом мялся в дверях. Войти не решался — то ли стеснялся, то ли побаивался.

— Где, говоришь? — деловито спросил Дядя Жора.

— Под канистрой, в углу. В пакете. Не разбей, Жора, осторожно.

В углу действительно стояла канистра — пузатая, тёмно-зелёная, тяжёлая. Дядя Жора крякнул, отодвинул её. Под канистрой обнаружился полиэтиленовый пакет с надписью «Сильпо», явно пристывший к бетону, и из-под пакета торчал угол этикетки. Дядя Жора аккуратно отлепил пакет, вытащил.

Бутылка была — что надо. «Пшеничная». Тёплая от лета, в пыли, но целая, ни царапины, и пробка нетронутая. Под бутылкой — Дядя Жора не сразу заметил — был ещё свёрток. Газета, замотанная скотчем, тоже припылившаяся.

— А это что? — спросил он, доставая свёрток.

Аркаша в дверях помрачнел.

— А это, Жора, — сказал он, — отдельная история. Это от Варвары.

— Прятал?

— Прятал, — вздохнул Аркаша. — Самое горькое, что не так уж и много, а прятал. Так, по мелочам. С шабашек, с переездов, кому что починил... Жил-то я при Варваре подкаблучником, всё в общую кассу шло. А мужику ж надо, ну, на своё. Тут полбанки купить, тут ребятам поставить. Вот и набралось. Прятал, прятал — и помер, не успел потратить. Ну, и она ж не знает. Думает, всё спустил.

Дядя Жора повертел свёрток в руках. Был он тяжеленький — там, как чувствовалось через газету, лежала пачка купюр.

— Сколько там? — спросил он.

— Да я и сам не помню точно, — Аркаша почесал прозрачную макушку. — Около полутора тысяч было. Может, чуть больше. — Он помолчал. — Слушай, Жора. А ты бы это... к Варваре снёс, а? Раз уж такое. Я-то всё, я отчалю сейчас, как выпью, а ей пригодится. Она мужика похоронила, а одна осталась — сам знаешь, как нынче. Тяжко.

— Снесу, — сказал Дядя Жора. — Не вопрос.

— Только ты ей не говори, что от меня. Не поверит. Решит, что ты пьяный придумал. Или, того хуже, обвинит, что в гараж залез воровать да угрызся совестью.

— Не дура же, — буркнул Дядя Жора. — Соображу.

Они вернулись на лавку. Дядя Жора аккуратно поставил бутылку на столик. Свёрток с деньгами положил рядом. Постучал ногтем по пробке.

— Ну? — сказал он. — Открывать?

— Открывай, — выдохнул Аркаша. И впервые за весь разговор в его прозрачных глазах что-то засветилось — какое-то нетерпеливое, давно копившееся, почти живое.

Дядя Жора срезал перочинным ножом сургуч, вывернул пробку — пробка пошла туго, со сладким лёгким хлопом. По столику растёкся знакомый, чуть медовый запах. Он протянул бутылку Аркаше — и осёкся: ну как тот возьмёт-то, если рука у него сквозь столик проходит?

Но Аркаша протянул ладонь — серьёзно, медленно, с тем особым выражением, с каким умирающий тянется за причастием, — и пальцы его сомкнулись на горлышке. Аккуратно. Точно. Бутылка не выскользнула, не упала. Она тихо приподнялась над столом, повисла в воздухе на чуть мерцающей кисти Аркаши, и Дядя Жора, на секунду забывший дышать, увидел, как Аркаша подносит её к губам.

И как пьёт.

Не глоток. Не два. Аркаша запрокинул голову — небо над двором заволокло первой осенней облачностью — и пил, и пил, и пил, и было в этом что-то такое торжественное и одновременно жалкое, что у Дяди Жоры защипало в носу. Полгода ждал. Полгода сидел на этой лавке. И вот наконец — допивает.

Он не оторвался, пока бутылка не опустела вся. Совсем. До дна.

А потом — Дядя Жора смотрел и не мог отвести глаз — Аркаша поставил пустую бутылку обратно на столик — теперь это была обыкновенная стеклянная пустая бутылка, и она стукнула о доску как самая настоящая, — и медленно выдохнул. И с этим выдохом будто что-то с него сошло. Будто пыль смыли. Лицо у него разгладилось. Серость отступила, проступило знакомое — живое, чуть нетрезвое, доброе аркашино лицо, такое, каким Дядя Жора помнил его лет десять назад, ещё не сильно битого жизнью.

— Ну, — сказал Аркаша. — Хорошо.