Дядя Жора. Электрик - Валерий Сопов

то обещание, ради которого он, собственно, и сидит. И в одну прекрасную (или, скорее, неприметную) минуту, лет через двадцать, или через пятьдесят, или через сто, дух перестаёт помнить, чего он, дух, тут вообще ждёт. И — раз, без церемоний, без зрителей, без хора ангелов — растворяется. Уходит. Кубиком в чай. Как и все.

«Так оно и устроено, — рассудил про себя Дядя Жора. — Иначе бы их тут стояло уже миллиарды. А их — нет. Это, видать, простая статистика. Те, кто умер в нашем поколении, — этих ещё много. Кто в прошлом — поменьше. Кто в позапрошлом — единицы. А кто в каком-нибудь, скажем, тысяча восемьсот тридцатом году, — этих, поди, по всему Киеву одного-двух наберёшь, и то по великой удаче, и то уже без памяти о самих себе, со стёртой биографией и со стёртым обещанием, — ходят, дёргают живых за рукав, а сами не помнят, чего хотят сказать. Бедные».

Эта мысль, неожиданная для самого Дяди Жоры, как-то особенно мрачно его поразила. Он представил себе такого старого-старого духа — где-нибудь у Софийского собора, в позапрошлом веке умершего, в треуголке, может, или в чём там тогда ходили, — представил его, бредущего сквозь крещатикскую толпу, дёргающего живых за рукава и забывшего, чего ему, собственно, надо. И стало Дяде Жоре от этой картины так грустно, так одиноко за этого выдуманного старого духа, что он даже остановился посреди тротуара.

«Ладно, — подумал он сам себе вслух. — Ладно. Бог милостив. У всякого, видать, своё время растворения. Не нам в эту арифметику лезть».

* * *

А потом, через минуту, у него — тут же, на ступеньках борщаговского универсама, среди авосек и капусты, — у Дяди Жоры в голове сложилась ещё и третья мысль. Совсем уже частная. Совсем уже его собственная.

Если, по этой его электрической схеме, у духа главное лекарство от стояния — забывчивость, — то значит, в этом мире могут — теоретически — существовать и такие, для которых лекарство не работает. У которых память по какой-то причине не стирается. Которые не забывают.

И тут Дядя Жора сообразил.

Тут до него дошло, отчего же это самый первый и самый памятный его собеседник с того света — желчный архитектор Владислав Городецкий — до сих пор, сто лет как помер, и до сих пор висит у себя дома, в углу коридора, и всё ругается, и всё ругается, не уставая. Если по простой статистике, по этой простой утечке, его уже сто лет как должно было сдуть. А его — не сдуло.

«Так это ж потому, — медленно и с удивлением проговорил про себя Дядя Жора, — это ж потому, что ему интересно».

Интересно — на этой Земле жить. Интересно — смотреть, что построят. Интересно — увидеть, что станет с его собственным домом, его собственной Банковой, его собственным Киевом. Интересно — посмотреть на трамвай. На метро. На цветной телевизор. На мобильный телефон. На видеосвязь с Николаем за гаражами.

Городецкий — фанат прогресса.

Дядя Жора чётко это вспомнил по их последней встрече: с каким лицом старик рассказывал о мобильнике, как у него тогда поплыла, наконец, на этом сухом, желчном, обиженном лице какая-то совсем уже детская, наивная, благоговейная радость. «Без меня — туда, куда я и помыслить не мог». Это было — Дядя Жора теперь понимал — выражение не разочарования, а самой чистой, восторженной, жгучей жадности до жизни. Жадности, которую сам себе человек уже и не может объяснить, и которую сам себе уже не остановит.

Городецкого здесь держит не обещание. Городецкого здесь держит — Дядя Жора подыскивал слово и наконец нашёл — неутолённое любопытство. Желание дожить — хоть так, прозрачно, в углу коридора — до электрического чайника. До посудомойки. До интернета, о котором ему за пивом успел рассказать Николай. До того, как, наконец, кто-нибудь придёт и расскажет ему по-человечески, что там получилось с этой его страной, с этим его городом, с этим его собственным домом, в который теперь вселяются всякие.

Городецкий — он по этой самой схеме, выходит, может и тысячу лет простоять.

И, может быть, ещё на сто человек таких, как Городецкий, во всём киевском прошлом наберётся ещё один-два — таких же. Бессребреники неутолённой жажды. Странные хранители своего собственного интереса к жизни.

«Вот тебе, дядя Жора, — подумал он, ставя авоську поудобнее, — твоя готовая теория. Большинство забывает и уходит. Аркаша и Иван Семёнович — забыли вовремя, не успели крепко заклиниться. А Городецкий — этот не забудет, потому что у него движок другой. У него любопытство вместо обещания. И, выходит, мне с ним работать ещё долго».

Дядя Жора вздохнул. Поправил кепку. Поднял авоську повыше. И пошёл домой, обещая себе, что вечером всё это, как успеет, расскажет Лизке, потому что Лизка таких разговоров терпеливее всех соседей по двору.

* * *

И это, к концу недели, постепенно начало складываться у него в довольно стройное представление о новых обязанностях, при котором — Дядя Жора даже чуть-чуть приободрился — можно жить.

Не так, как со звонком от Тамары из деревни и с участковым у двери, а вполне даже сносно. Ходить по городу. Слушать вполуха. Помогать по силам — там, где совсем уж близкое. Помнить — Жекину впоследствии формулировку он узнает много позже, но смысл уже носил в кармане: «ты, Жора, посредник, а не круглосуточная справочная». На каждый чужой долг не разорвёшься. Главное — слышать. И отказывать, когда отказывать.

Жить, в общем, можно.

И в субботу, на исходе уже первой полной «недели школы», Дядя Жора, всё ещё в этом своём чуть приподнятом настроении человека, начавшего разбираться в своей собственной судьбе, отправился в город. На Бессарабский рынок. Закупиться картошкой, луком и куском мяса на воскресный борщ — Тамара хоть и не вернулась пока из Глухова, но звонила в среду, и в её голосе что-то такое было, мягкое, и он подумал — а вдруг приедет в воскресенье без предупреждения. Надо бы борщ. У него на Бессарабском была своя постоянная баба, у которой он всю жизнь брал картошку, — баба Аня с Овруча; и своя постоянная мясная палатка, и свой ларёк с боржоми.

К концу шопинга у него в авоське звенели две бутылки боржоми, лежал кулёк лука и кусок говядины, завёрнутый продавщицей в плотную пергаментную бумагу. Мокрая холодная картошка позванивала о бутылки. День шёл к вечеру,