Дядя Жора. Электрик - Валерий Сопов

Дядя Жора неспеша пошёл от Бессарабского по Пушкинской — он любил эту улицу за тенистые ровные ряды старых каштанов и за неторопливость, всегда оставшуюся у неё с дореволюционных времён. По дороге он размышлял о своей борщовой стратегии, прикидывал, успеет ли купить ещё свеклы, и думал в голове, как именно расскажет Тамаре, если она и впрямь приедет в воскресенье, про прошедшую неделю.

И в этот момент его окликнули.

* * *

— Милок. А ну поди сюда, милок.

Голос был тихий, надтреснутый, но какой-то цепляющий, будто крючком за рукав. Дядя Жора остановился. Не сразу понял, что обращаются к нему. Обернулся.

Старуха стояла в проёме между «Гастрономом» и киоском «Союзпечати», в том глухом простенке, куда никто не заглядывает.

Дядя Жора этот простенок до сегодняшнего вечера видел сотни раз и никогда в нём никого не замечал — обычная грязная щель между двумя торговыми точками, куда сваливают летние ящики из-под пива, а зимой загребают снег. И вот сейчас, на исходе первой школьной недели, в этом простенке стояла старуха. И — Дядя Жора почувствовал это спиной, прежде чем осознал, — стояла она там, видимо, давно. С того самого утра, как Дядя Жора, ничего не подозревая, повёл себя по городу неосторожно. Может быть, она его уже не раз проводила взглядом отсюда — раз, другой, третий, — и наконец дождалась, что он будет здесь сегодня, в этих сумерках, на расстоянии двух шагов, в авоське с картошкой.

Старуха и сама вся была — как этот простенок. Высохшая. Серая. Грязная. В чёрном платке, надвинутом по самые брови, и с тяжёлым угловатым шерстяным пальто, обмотанным под подбородком ещё каким-то чёрным шарфом — так туго, что от пальто и от платка к шарфу шёл единый чёрный кокон, и из этого кокона торчало только лицо.

Лицо это Дядя Жора потом ещё долго видеть во снах.

Смуглое, морщинистое, до того изрытое глубокими тёмными складками, что казалось, будто кожа её — не кожа, а старая, мятая, забывшая своё значение карта какой-то незнакомой страны, на которой давно уже всё переименовалось, всё перепутано, и читать по этим складкам уже бесполезно. Носа на лице как такового почти не было — был только короткий, остренький, чуть свёрнутый вбок отрезок, словно кто-то однажды дал старухе по носу кулаком, и кость срослась, как срослось, и так и осталось. Рот был сжат в одну тонкую тёмную линию. Зубов в этом рту, наверное, давно не было — линия проваливалась внутрь, на месте губ оставалась узкая складка. И из этой узкой складки шло слабое, как от засохшего листа, ровное дыхание, и при каждом её выдохе у Дяди Жоры в груди отчего-то холодело — будто и не она дышала, а кто-то изнутри её, поглубже, через её рот, выпускал наружу свой собственный медленный воздух.

И — самое главное — из-под надвинутого по самые брови чёрного платка на Дядю Жору смотрели глаза.

Чёрные.

Без белков, как ему сначала показалось.

И — немигающие.

Они стояли в его сторону, как два дула. Не моргали. Не двигались. Не отводились. Просто смотрели на него. Прямо. В одну точку — куда-то в середину его лба. Дядя Жора, простой борщаговский электрик, прошедший за тридцать лет работы по чужим квартирам столько хозяек разной степени трудности, сколько другому не приснится, в этой жизни ни разу не встречал такого взгляда. Такого взгляда не было ни у кого. Ни у тёти Раи. Ни у тёти Вали. Ни у Тамариной матери, бабы Стёпы, которая, когда сердилась, прожигала, бывало, насквозь. Ни даже у желчного Городецкого. Городецкий, при всей своей едкости, всё-таки моргал. А эта — нет.

Дядя Жора сделал шаг к ней. Один. Против воли, как будто сам не своими ногами шёл — а кто-то его этот шаг тонко, аккуратно, почти любовно подтолкнул сзади под локоть.

Он сразу понял, что это не дух.

Дух бы он узнал. От духов тянуло холодком — ровным, сухим, неагрессивным, как тянет от хорошо проветренного подвала; и сквозь духов просвечивали газетные киоски, и киоск «Союзпечати» сейчас сквозь старуху не просвечивал нисколечко — она была плотная, тяжёлая, очень здешняя.

От старухи тянуло другим.

Тянуло горячим. Душным. Тяжёлым. Будто кто-то близко, в самое лицо, поднёс ему открытую заслонку дровяной печи — не той, что только разгорается, а той, где угли уже село́, прогорели, и оттуда, изнутри, идёт сухое, скрытое, ровное жжение. От этого «дыхания» — а оно шло именно от неё, Дядя Жора готов был поручиться, не из её рта, а как-то прямо отовсюду, от всей её сутулой фигуры, — у Дяди Жоры в висках начало тихонько постукивать, и в груди под рёбрами, у самого сердца, вдруг чётко заныло то самое тонкое, нехорошее чувство, какое бывает у человека, если он по неосторожности схватился голой рукой за неизолированный провод — и провод, к счастью, оказался не под током, но провод знал, что под током он мог бы быть, и кисть от этого знания холодеет надолго.

— Ну, — прокаркала старуха, разглядывая его внимательно, как разглядывает мясник теплую ещё тушу на крюке, прикидывая, куда у неё какой кусок класть. — А ты, милок, я гляжу, с духами знаешься, а?

Внутри у Дяди Жоры всё похолодело. Он попытался дать заднюю, изобразить лицо «не понимаю, о чём вы».

— Какие духи, — сказал он сипло, и сам услышал, что голос у него с первого же слова не свой. — Бабушка, вы это, не туда. Я электрик. По проводам.

Это была чистейшая правда. Не подвох, не уклон — просто правда. Ровно так Дядя Жора и думал о себе. Но старуха посмотрела на него ещё пристальнее, и в чёрных глазах её мелькнуло что-то насмешливое, понимающее, и одновременно такое тяжёлое, чему у Дяди Жоры в собственной голове никакого слова не нашлось бы.

— Электрик, — повторила она с расстановкой. — Электрик. По проводам.

Она кивнула пару раз, будто соглашаясь сама с собой. Кивок у неё был странный — голова двигалась не на шее, а как-то всем чёрным коконом, целиком, как у плохо насаженной куклы на шарнире.

— Ну, если электрик — то мне как раз. Проводку обновить надо. У меня квартирка на Тарасовской, проводка — с войны. И сын