Дядя Жора. Электрик - Валерий Сопов

Нашлась одна. Не та самая, конечно. Но из тех же лет — Маруся Ивановна в платочке, у плетёного забора в каком-то селе, серьёзная, юная, светлая. Колька её отдал не глядя — у него таких в коробке было ещё штук десять, и все ему были без надобности.

Иван Семёнович, когда Дядя Жора показал ему эту фотографию у того же киоска, посмотрел на неё, помолчал. Потом сказал тихо: «Вот же она. Та же. Сорок третий. У тёщи в Полтавской. Ты молодец, Жора. Очень похожа на ту. Спасибо тебе, родной».

И тоже растаял. Только костыль на секунду повис в воздухе и тоже растаял за ним. Фотография осталась в руке у Дяди Жоры. Он отдал её одной бабульке у того же киоска — попросил передать в краеведческий, мол, нашёл в старых бумагах. Так оно правильнее казалось.

* * *

В среду к нему «прилип» (другого слова Дядя Жора подобрать не мог) дух пожилого почтальона у дверей сберкассы — никак, мол, не могу вспомнить, куда занёс одно письмо, переживаю; в четверг — забавный полупрозрачный мальчишка лет десяти у тира на Крещатике, который просил «передать пацану из четвёртого подъезда, что я не его машинку взял, чтоб не дрался»; в пятницу — пожилая, очень тихая женщина возле универсама, у которой не закрыт был один-единственный долг — отблагодарить соседку, что носила ей суп в последний месяц. Это было самое простое: Дядя Жора зашёл к той соседке, выдал себя за родственника, передал коробку конфет, цветочки и тёплое спасибо «по поручению покойной».

Соседка плакала. Эти, живые, плакали постоянно. Дядя Жора уже почти привык.

И во всех этих эпизодах постепенно вырабатывалась у него своя метода: говорить как можно меньше и невнятнее; не глядеть духу прямо в глаза в людном месте; за словом для них уходить в туалет, в подсобку, в укромный двор, к мусорному баку, к чему угодно, где не услышит живой; для живых сочинять простую, проверяемую полуправду — «по делам шёл, мимо проходил, в кармане нашёл». Получалось так себе. Раз-два его всё-таки засекли — кто-то в подъезде шёпотом потом обсуждал, что «у Жоры с верхнего этажа явно крыша поехала, с пустой стеной разговаривает».

«Ну, поехала так поехала, — рассуждал он по дороге домой. — Кому какое дело».

* * *

К концу недели у Дяди Жоры выработалась — не он сам, не специально, а вот так, попутно, как у мужика, который чинит проводку из года в год, вырабатывается своё внутреннее представление о токе, фазе и нуле, — у него выработалось своё представление об устройстве того мира, в котором он теперь, по совместительству, состоял на службе.

Так оно у него выходило.

Большинство, как и говорил Аркаша, уходят чисто. Помер — и нет тебя. Раз — и кубиком в чай. Никто никого не задерживает. Тех, кто умер на этой неделе во всём Киеве, — сотни. Из них, может, два-три «зацепились». Остальные — пошли, по-аркашиному, в нирвану, которой Дядя Жора, по своей электрической натуре, представлял не как нечто религиозное, а как ровное, спокойное обнуление — вроде того, как уходит к нулю напряжение в проводе, когда отключают рубильник.

Зацепляются — те, у кого недосказано. Недодано. Недоделано. И, что Дядя Жора с удивлением для себя отметил уже к среде, в первую очередь — те, у кого неоплаченное обещание. Что-то такое, что они сами в последние дни перед смертью кому-то пообещали, или сами себе пообещали, или вообще не помнят, кому пообещали, но обещали; и оно их тянет назад, как короткое замыкание тянет на себя весь ток.

Причём, что особенно поразило Дядю Жору, — обещания эти могут быть совсем, ну совсем, незначительные.

Аркаше — допить свою заначенную «Пшеничную». Не людям обещал. Сам себе пообещал, в коридоре лечебницы. И всё, и не пускает. Ивану Семёновичу — сохранить маленькую фотографию женщины, которая умерла за полвека до него самого. Никто его об этом не просил. Сам себе. Молоденькой Анне — помириться с мамой по поводу обоев в полосочку. Полоска — узенькая, синяя, на белом фоне, — за это полоску дочка с матерью разругалась с утра, перед самой смертью под колесами. И — год просидела в троллейбусе. Из-за полоски. Из-за того, что не успела сказать одно живое слово.

Дядя Жора, когда впервые это сложилось у него в голове в виде ясной формулы, минут пять стоял на ступеньках борщаговского универсама и крутил эту мысль так и сяк, и так и сяк. Получалось — смешно и страшно одновременно. Смешно — потому что вот эта вся сложная, древняя, божественная, иначе никак не назовёшь, система удержания человеческой души в мире после её собственной кончины — она цепляет душу, оказывается, не за высокое (не за подвиги, не за грехи смертные, не за нераскаянные злодеяния), а ровно за самое обыкновенное. За пуговку. За полоску. За пол-литровую бутылку «Пшеничной» под канистрой с антифризом. Страшно — потому что человек, выходит, и в посмертии остаётся прежде всего хозяин своих собственных мелких слов; от того, что у него на языке за полчаса до конца висит, зависит, видно, не меньше, чем от всех его прожитых лет.

«Бога ради, — мысленно сказал Дядя Жора в небо, — не дай мне обещать дурного перед смертью. И не дай мне другим обещать дурного на смерть».

* * *

И тут же — сразу же — у Дяди Жоры в голове проступила вторая мысль, идущая прямо из первой, как второй провод выходит из тройника.

Если уж зацепка — это, по сути, обещание, а большинство обещаний — мелкие, бытовые, недолгоиграющие, — то значит, у времени должно быть на эти зацепки своё лекарство. Не может же оно, время, держать душу столетие из-за пуговицы или из-за бутылки. Должна где-то быть утечка. Должно где-то это медленно стираться, как стираются в подъезде ступеньки от долгого хождения.

И Дядя Жора, у которого голова, привычная к электрическим схемам, сама строила в этих метафорах свой нехитрый ход рассуждений, нашёл этой утечке простое и понятное объяснение.

Утечка — это память.

Память у духа, в отличие от его прозрачного тела, — она не бессмертна. Дух потихоньку забывает. Сначала — мелочи: какой был год, какая улица, как имя соседа. Потом — лица. Потом — голоса. Потом — само