Дядя Жора. Электрик - Валерий Сопов

центр. Час пик уже спадал, но в салоне было тесно. Дядя Жора пробрался к окну, держась за поручень, и поначалу не обратил внимания на дамочку напротив. Молоденькая, лет двадцати пяти, в светлом плаще, с гладко зачёсанными волосами, тихая. Сидела у окна, аккуратно сложив руки на коленях.

И только когда мимо неё пробралась толстая тётка с авоськами — и не обошла, и не задела, а просто прошла насквозь, — Дядя Жора понял.

Дамочка медленно подняла голову. И встретилась с ним глазами. И что-то в её бледном лице дрогнуло, надежда какая-то мелькнула.

— Простите, — сказала она тихо. — Вы меня видите?

Дядя Жора, ученый позавчерашним опытом, отвёл взгляд. Старательно. Сосредоточенно посмотрел в окно — на проплывающую мимо унылую сентябрьскую улицу. В стекле, надо сказать, отражения у дамочки не было совсем. Только пустое сиденье и серое небо.

— Я понимаю, — тихо сказала дамочка, не разжимая губ — её голос как будто шёл прямо ему в голову. — Боитесь меня. Не бойтесь. Я просто... мне очень нужно одно слово передать. Маме. Она на Соломенке живёт, я адрес скажу. Совсем коротко. Пожалуйста.

Дядя Жора косил в окно. Лицо у него, наверное, было каменное — но в висках стучало. Девочка же. Совсем девочка. Что ж с ней такое случилось.

— Я под машину попала, — тихо сказала дамочка, словно отвечая на его невысказанный вопрос. — Год назад. На Воздухофлотском. И не успела помириться с мамой, мы поссорились в то утро. Совсем по пустяку, из-за обоев. Из-за обоев, представляете. И вот теперь сижу.

Дядя Жора молчал. Все его внутренние принципы — «не привлекать», «не выдавать», «жить нормальной жизнью» — отчаянно требовали отвернуться и выйти на следующей. Но что-то другое, поглубже, отчаянно мешало это сделать.

— Бабушка, — сказал он, не глядя на дамочку, а обращаясь как бы в окно, — а у вас платочек случаем не одолжите, нос вытереть? Простыл я, видать.

Тётка с авоськами, оказавшаяся как раз рядом, удивлённо порылась в кармане, достала чистую тряпицу.

— Возьмите, мужчина. Болеть в межсезонье — последнее дело.

— Спасибо, — сказал Дядя Жора и, прикрыв тряпицей рот, тихо, не разжимая губ, спросил: — Адрес ваш?

И, выслушав адрес и слово, и кивнув, ещё раз поблагодарил тётку с платочком, кивнул, и на следующей остановке тихо вышел. Доехал до Соломенки. Нашёл нужный дом. Позвонил в дверь — открыла пожилая женщина, измученная и злая.

— Чего вам?

— Я насчёт Анны, — сказал Дядя Жора. — Извините, что без предупреждения. У неё в кармане был мой телефон... я ей чинил электричество в прошлом году, она оставила. А я мобильный потерял. Сейчас нашёл, листал — наткнулся. Хотел вернуть. И ещё... — он замялся, как умеют мяться только очень честные люди, — мне неудобно, но... Аня однажды сказала, что если что — передать вам. Что она вас любит. И что обои тогда — глупость. Хорошие были обои, в полосочку.

Лицо у женщины — Дядя Жора потом долго его помнил — задрожало, обмякло. И она заплакала прямо там, в дверях, навзрыд, не стесняясь, и схватила его за рукав, и потащила пить чай. Дядя Жора пил с ней чай молча, кивая, и думал: «Один. Один эпизод. Один день. А я уже отчитываюсь по полной».

Анну он больше не видел. Видимо, и ей хватило одного слова, чтобы тоже — как Аркаша — растаять кубиком в чае.

И с этого началось.

* * *

Во вторник на Подоле его подергал за рукав — он стоял у газетного киоска, листал «Аргументы и факты» — другой дух. Старичок-инвалид в потёртом пиджаке с тремя орденскими планочками. У старичка не было одной ноги, и он передвигался, опираясь на полупрозрачный костыль. У них при жизни тоже всё с собой остаётся, успел отметить Дядя Жора, — и костыли, и одежда, и привычки.

Старичка звали Иван Семёнович. Дело было в том, что он держал в шкафу под бельём металлическую коробочку с медалями и солдатской книжкой — и сын его, дурак, после похорон выкинул всю эту коробку на помойку, не разобравшись. Сын думал — пуговицы. Не глядя выкинул.

— Мне-то, по правде, на медали наплевать, — шепнул Иван Семёнович, опираясь на свой костыль. — Я их и при жизни в шкатулке держал, не носил. Но там же ещё фотография Маруси была, жены моей. Маленькая, на корочке солдатской книжки. Сорок второй год, под Сталинградом. Других фотографий её у меня сроду и не было — мы голодали тогда так, что не до фотокарточек. А эту мне фронтовой санитар сделал, на свою личную плёнку, я ему век благодарен. И вот эта карточка — там, в помойке. Лежит на свалке полгода. И душа у меня болит, что Маруся моя — на свалке.

Дядя Жора почесал затылок. Свалка свалкой, а полгода — это многое, что выкидывают за это время.

— А свалка где? — деловито спросил он.

— Бортничи, — сказал Иван Семёнович. — Большой полигон бытового мусора.

Дядя Жора подумал.

— Иван Семёнович, — сказал он. — Я туда не поеду. Не обижайтесь, дорогой. На свалке полгода, дожди, бульдозеры, мусоровозы — это всё одно что в океане иголку искать. Не найду. А и найду — она от воды развалилась, фотография-то. Не сберечь её там было.

Старичок опустил голову.

— Я понимаю, — сказал он тихо. — Конечно. Я и сам это понимал. Просто — спросить хотелось у живого. Чтоб живой сказал — нет, не найдёшь. А то всё сам себя обманывал, что, может, как-нибудь.

— А сын ваш где живёт?

— В Святошине. Колька. Дурак-дурак, а сын.

— Завтра к нему схожу, — сказал Дядя Жора. — На разговор. Если, говорите, фотография — то у него же должны быть ваши с Марусей карточки попозднее. Не одну ж он, к примеру, выкинул. Подыщем что-нибудь.

И назавтра он съездил в Святошино, к Кольке. Колька оказался плотным мужиком за пятьдесят, в спортивках, недовольным. Дядя Жора представился старым сослуживцем отца — мол, проездом, шёл, дай, думаю, зайду, помянуть. Колька, не любя гостей, всё же впустил, выставил чай и сухарики. Они посидели, повспоминали — Дядя Жора прекрасно представлял по аркашиным рассказам, что и как говорить в таких случаях, — а потом Дядя Жора как бы между прочим спросил: а нет ли у вас,