Дядя Жора. Электрик - Валерий Сопов

Он промолчал.

— Молчание — знак согласия, — кивнул Виктор. — Хорошо. Слушай тогда задачу. Был у меня шеф. Иван Иваныч. Хороший был человек. Своеобразный, упокой Господи. Месяца три назад выехал на стрелку — не вернулся. Конкуренты, ничего не попишешь. — Виктор горестно поджал губы, но Дядя Жора почему-то не очень поверил в эту горесть. — Дело, как ни печально, не в нём. Дело в том, что у Ивана Иваныча был один счёт. В банке. Швейцарском. Личный, на чёрный день. Мы знаем, что счёт есть, мы знаем, где он есть. Только номера не знаем. И кода. А без номера и кода швейцарцы, сам понимаешь, никому ничего не отдадут, хоть ты тресни. Все остальные бумаги мы перетрясли. Нет нигде. Иван Иваныч был мужик старой школы, ничего на бумажке не писал, всё в голове держал.

Виктор помолчал, давая Дяде Жоре проникнуться задачей.

— И вот в этой связи у нас вопрос, — продолжил он. — Не мог бы ты, дядя Жора, как мостик к тонким сферам, вызвать сюда тень Ивана Иваныча и попросить у него номерочек. Просто номерочек и код. И, по возможности, аккуратно. Без скандала. По-родственному. Иван Иваныч, как я о нём знаю, был человек разумный. Поймёт.

Дядя Жора почувствовал, как у него стынут руки.

— Я... — сказал он. — Я этого не умею.

— Чего не умеешь? — мягко переспросил Виктор.

— Вызывать. Я ничего не вызываю. Они сами. Где хотят — там и сидят. Я только вижу.

— Это, — Виктор покивал, — мы тоже учли. Поэтому привезли тебя сюда, на дачу Ивана Иваныча. Сидеть он, по идее, должен где-то здесь. Тут была его... как это... любимая комната. Кабинет. Если где-то его душе колом стоять — то скорее здесь, чем у меня дома, согласись. Мы тебя оставим, а ты постарайся. Час даём. Если за час не выйдет — поищем других методов сотрудничества. — Он улыбнулся, и улыбка эта Дяде Жоре сильно не понравилась. — Поверь, Жора, я очень не люблю переходить к другим методам. Я человек гуманный. Но дело есть дело.

Он встал. Тяжело прошёлся к двери. Бандиты потянулись за ним.

— Час, — повторил Виктор уже от двери. — И вот ещё что. Не вздумай в окно. Оно из этой комнаты в задний двор, там собаки. Они тебя не съедят, конечно. Они тебя на куски порвут.

Дверь закрылась снаружи. Лязгнула задвижка.

И Дядя Жора остался один.

* * *

То есть он сначала так подумал, что один.

Он повернулся в кресле, обвёл глазами кабинет, и сердце у него ёкнуло во второй раз за вечер — но теперь в другую сторону. Не вниз, как от страха, а как-то странно, в бок. От узнавания.

У окна, прислонившись к подоконнику, стоял мужчина.

Полупрозрачный. Сильно полупрозрачный — сквозь него хорошо видно было оконную раму с задёрнутой шторой. Невысокий, чуть полноватый, лет под пятьдесят пять. В дорогом сером костюме, в галстуке, с массивным золотым перстнем на безымянном пальце — точь-в-точь как у Виктора, только тяжелее и солиднее. Лицо — умное, насмешливое, с глубокими носогубными складками, с короткой ухоженной бородкой. Глаза — внимательные. И не злые, скорее усталые.

Он смотрел на Дядю Жору с большим интересом.

— Ну, здорово, — сказал он. — Ты, я смотрю, и вправду видишь. Иначе б ты сейчас уже под собой пол отскребал, как все, кого Витюша сюда привозит. — Он усмехнулся одним углом рта. — Я Иван Иваныч. Тот самый, про которого тебе только что объясняли. Ты, я полагаю, и есть тот сказочный электрик, про которого вся Тарасовская гудит.

— Я Жора, — Дядя Жора почему-то встал и поклонился: вышло само, как старшему по званию. — Извините, что без приглашения.

— Брось, — Иван Иваныч махнул прозрачной рукой. — Какие приглашения. Меня самого без приглашения отправили. Витюша и отправил, паскуда. Сядь, сядь, в ногах правды нет. И у меня тоже теперь, как ни странно, не очень она есть. — Он рассмеялся коротким, лающим смехом. — Сядь, говорю. И поговорим. Времени у нас, конечно, не вагон, но кое-что я тебе расскажу. И, может, договоримся.

Дядя Жора сел.

Иван Иваныч отлепился от подоконника, прошёл — буквально не наступая на ковёр, чуть выше — и сел на край стола напротив Дяди Жоры. Достал из внутреннего кармана пиджака полупрозрачную сигару. Покрутил в пальцах.

— При жизни курил, — пояснил он. — Очень любил. И до сих пор, представляешь, в кармане она у меня. Только не зажигается. Маленький такой ад. — Он сунул сигару обратно. — Ну, к делу. Ты, я понимаю, в общих чертах уже слышал. Меня застрелили три месяца назад. На стрелке. Только стрелки никакой не было. — Он наклонился ближе к Дяде Жоре, и тот непроизвольно отшатнулся от холодка. — Меня застрелил вон тот мужик в кресле, что только что тут сидел. Витюша. Лично, своей рукой. Я ему ещё руку жал в этот вечер. Он мне руку жал. А потом мы с ним вдвоём поехали на встречу, и он мне в этой машине, аккурат на полпути, всадил три пули — две в грудь, одну в висок. Из «макара» он стрелял, я даже как-то обиделся — для такого дела можно бы и поприличнее ствол, я бы понял.

Он говорил спокойно — но что-то в этом спокойствии было такое, отчего Дяде Жоре стало холоднее, чем от ближайшего холодильника.

— И вот я тут, — продолжил Иван Иваныч. — Колом стою. Не уходит душа в свою растворимую нирвану. Знаешь почему?

— Не рассчитались? — тихо подсказал Дядя Жора, вспомнив Аркашу.

— А ты, я вижу, в теме, — Иван Иваныч одобрительно поднял прозрачную бровь. — Точно. Не рассчитался. Я три года готовил для себя одну операцию. Хорошую такую. Меня ж со всех сторон обложили — менты накатывали, и серьёзно, должно было сесть лет на пятнадцать минимум. И я начал готовить отход. Очень аккуратно готовил. Документы новые, паспорт на другое имя, две банковские карты — у меня в сейфе тут, в этой же комнате, в потайном. Виза швейцарская. Билеты. И, главное, бомба. — Он улыбнулся. — Бомба, Жора, с таймером. Маленькая. Из английского