Дядя Жора. Электрик - Валерий Сопов

Опять молчание. Длинное.

— Жора, — сказала Тамара наконец, и голос у неё был совсем другой — не острый, а тёплый, измученный, родной. — Жора. Дурак ты. Я ведь верила. Я ведь только злилась. Я и в тот день — после того, как ты сказал, что у тебя другая, — я ведь не сразу поверила. День, два не верила. Думала — врёт, перепил, сейчас придёт прощения просить. А ты не пришёл. И я обиделась. И уехала. А мать тут как привязалась — урожай, картошка, варенье, банки. Тут работы по горло. Я сначала со зла осталась, а теперь и не уехать — она одна не справится, и Глухово этот наш проклятый, тут пока всё закатаешь...

— Когда закончится — приезжай, — сказал Дядя Жора. — Не торопись. Урожай — дело святое. Шуба подождёт.

— А ты как — справляешься?

— Я справляюсь, — Дядя Жора закрыл глаза. — Я, Тома, очень справляюсь. Поверь.

Они поговорили ещё немного — о пустяках, о банках, о том, что Лизка совсем разжирел без хозяйки, о том, что соседка по подъезду тётя Валя про какие-то корки от тыквы выспрашивает. И Дядя Жора, повесив трубку, ещё долго сидел у телефона. И в груди у него было очень тихо.

Но в этой тишине постепенно начинало что-то поднывать.

Какое-то — он сначала и не понял, что — мелкое, занудное, ноющее. Не больно, нет. Но и не отпускает. Как заноза под ногтем.

***

Дядя Жора не понял в этот день. Не понял и на следующий, хотя в этот день он сжёг в плите пустой документ на чужое имя и два чужих паспорта (карточки и доллары спрятал в комоде, под бельём, как Аркаша свою заначку — и подумал, грустно, что в этом мире всякий по-своему прячет деньги от жены, даже если жены пока нет в доме). Не понял на третий, когда по телевизору в выпуске «Подробностей» показали репортаж — «трагический пожар в престижном посёлке Конча-Заспа, владелец дачи, известный предприниматель, погиб вместе с тремя сотрудниками охраны, ведётся следствие, рассматриваются версии бытового возгорания и преднамеренного поджога», и крупно дали кадр обугленного фундамента, и Дядя Жора, на минуту замерший с чашкой чая, отметил только, что подвал — где челюсть лежала — действительно полностью прогорел, как и было задумано.

Не понял он и на четвёртый день, когда по дороге в магазин его жалобно подёргала за рукав ещё какая-то старушка-дух, прося напомнить дочке про сберкнижку (Дядя Жора пообещал, отделался). И на пятый, когда какой-то полупрозрачный паренёк в ватнике, у новой пиццерии, что открылась на углу, попросил передать другу в Бровары, что он на него зла не держит за драку.

Только на шестой день, к вечеру, сидя на кухне над миской пельменей и слушая, как Лизка мрачно поскрёбывает свою опустевшую миску, он понял.

* * *

— Лизка, — сказал он, отодвигая тарелку с недоеденными пельменями (ел он эту неделю всё хуже, понемножку), — слышь, Лизка. А я, кажется, понял.

Кот поднял голову от миски и посмотрел на него жёлтыми глазами.

— Ты знаешь, что мне всю неделю покоя не даёт? — Дядя Жора подпёр щёку рукой и поглядел в тёмное кухонное окно, за которым над кирпичной стеной соседнего дома висел всё тот же луна-фонарь. — Не Иван Иваныч. С Иваном Иванычем мы, видимо, рассчитались — он своё получил, я своё. Не Витюша и не его кодла — на этих мне, прости Господи, наплевать с борщаговской хрущёвки. Не Тамара — Тамара вернётся, как картошку отстирает с пальцев. Не швейцарский ключик — он лежит себе в комоде, под бельём, не просит есть.

Он помолчал. Кот терпеливо ждал.

На кухне у Дяди Жоры всё было привычное и тихое: жёлтенькая клеёнка на столе, в углах протёртая до ниток; холодильник «Норд», украшенный магнитиками («Крым 1989», «Бердянск», тот самый синий дельфин из Скадовска); полка с круглой жестяной банкой из-под индийского чая, в которой Тамара держала специи; старый рижский радиоприёмник «Селга» на подоконнике, который Дядя Жора так и не выкинул, потому что Тамара любила слушать на нём «Маяк»; календарь с котом за сентябрь — мордастый, в шарфе. И в этой простой бытовой кухне Дядя Жора сидел напротив своего рыжего одноухого — одно ухо ему когда-то порвал бойцовский в подъезде — кота и пытался выговорить вслух то, что в нём ныло шестой день.

— Это, Лизка, — сказал он, — старик.

Кот моргнул.

— Тот, желчный. С Банковой. — Дядя Жора задумчиво ковырнул вилкой пельмень. — Понимаешь, я тогда от него удрал. Не дослушал. Он же мне там кричал — всякую чушь, конечно: телефон ему, прогресс ему, я ретроград... Но я ж его не услышал, по сути. Я испугался и убежал. Дверь за собой захлопнул. А он там остался. С его-то ста годами молчания. С его химерами. Один. И, главное, Лизка, у меня же теперь это самое. Как мне там, у того щитка, голос сказал: «Кто видит — тот в ответе. Кто услышал — тот обязан слушать». Слышишь — обязан. Я ж его услышал. Один раз. И сбежал. А он там висит, и каждый день ждёт, когда я зайду. И не дождётся.

Лизка слушал внимательно. Кажется, ему было важно.

— Я ж как Аркашу не услышал бы — не отдал бы заначку. Он бы сидел на той лавке ещё сто лет. И Анну ту, что под машину, — не услышал бы, не отнёс бы маме её слова. И Ивана Иваныча. — Дядя Жора потёр висок. — Они все ко мне приходили со своим. И я каждому, как умел, отвечал. А этому — нет. От этого я первый сбежал. Который, между прочим, был первый из всех. Первый меня и увидел.

Кот аккуратно потёрся щекой об его руку.

— Незакрытый гештальт, Лизка, — медленно проговорил Дядя Жора, удивляясь умному слову, которое сам не понимал, откуда взялось. Кажется, по телевизору слышал, в передаче про любовные отношения, в каком-то ток-шоу. — Вот это вот оно. Незакрытый гештальт у меня с этим Городецким. Он сидит, ждёт. Сто лет ждал, и сейчас ждёт. А я тут, понимаешь, картошку чищу, пельмени ем. Несправедливо.

Он помолчал, глядя в окно на луну.

— Раз я