Дядя Жора. Электрик - Валерий Сопов

Кот недовольно мявкнул — будто понимая, что хозяин снова куда-то соберётся уходить.

— Ну а что делать, — Дядя Жора потрепал его за ушами. — Ты ж сам только что согласился. Не отпирайся.

* * *

И вот тут, на кухне, у Дяди Жоры, который всю жизнь не любил красивых слов и подозрительно к ним относился, в голове само собой выстроилось что-то такое — медленное, мужицкое, не для произнесения вслух, а исключительно для собственного внутреннего расчёта, — что-то такое, что сам Дядя Жора, если бы его попросили это сформулировать, формулировать бы не стал, потому что считал, что мужик о таком не разговаривает. Но в эту минуту, на табуретке, под жёлтым кухонным светом, перед миской недоеденных пельменей и перед рыжей кошачьей мордой, эта мысль у него в груди легла спокойно и крепко, как ложится большой ключ от чужого банка в правильный нагрудный карман.

Мысль была — он у себя в голове назвал её «совесть электрика», — мысль была такая. На свете есть много разных профессий, и каждая из них держится на своём собственном незаконном уговоре. Терапевт обязан принять больного, даже если больной злой, грязный и шумный. Парикмахер обязан подровнять волосы, даже если ему лично эта голова не нравится. А электрик — Дядя Жора всю жизнь это про себя знал — электрик обязан довести до конца цепь. Не бросить её посередине. Не уйти, оставив один контакт под напряжением. Иначе оно рано или поздно или коротко замкнёт, или подгорит, или загорится, или, в самом крайнем случае, ёкнет того, кто следующий за ту фазу возьмётся.

И вот теперь у него на Банковой осталась — он это понимал с холодной электрической ясностью — нерасшитая цепь. Один её конец сидел в углу квартиры профессора Городецкого, прозрачный и жёлчный, и каждый день ждал, когда из-под напряжения его уже наконец, по-человечески, аккуратно выключат. А второй её конец был тут, на Борщаговке, у Жоры в груди, и тихонько ныл — как ноют незаизолированные контакты у плохого хозяина, в которые вот-вот пойдёт лишний ток.

«Я не дострадал, — подумал Дядя Жора, и сам удивился слову. — Это не я ушёл. Это я недоушёл».

Лизка, оценив паузу, аккуратно перевалился к Жоре на колени и потяжелел сразу до своих восьми с половиной килограммов. Мурлыкал он коротко, по-короткому, не уверенно, — как мурлычут коты, чувствующие, что хозяин куда-то опять собирается, и заранее немножко обижающиеся.

— Не дуйся, рыжая, — Дядя Жора почесал ему под подбородком. — Я ж не насовсем. Я съезжу один разок и вернусь. Это, считай, по работе. Профилактика.

Кот зажмурился. Принял.

* * *

Назавтра он начал готовиться.

Достал из угла на антресоли свою лучшую сумку с инструментом — ту, что использовал на крупных работах. Перебрал в ней всё: индикатор, тестер, набор отвёрток, ножи-стрипперы, изоленту, припас новых фарфоровых пробок — он давно копил их по мелочам, у барахольщиков на Бессарабке, на всякий случай, и теперь их у него было штук пятнадцать. Купил в хозтоварном пару метров приличного, медного провода в матерчатой оплётке — да, такой ещё продавали кое-где, в специализированных магазинах для реставраторов, по дикой цене, но он не пожалел; раз уж лезть в реликвии, то так, чтоб реликвии остались реликвиями, а не позором.

Купил коробку «Шахмат» — конфет, что Тамара любила, в подарок, не себе, ясно, кому. И большой пакет хорошего, не отечественного, чая, с надписями на иностранном языке, который ему помогла выбрать продавщица в специализированном гастрономе на Лесном проспекте. Поскольку чай профессор у него тогда предлагал свой, индийский со слоном; так Дядя Жора решил вернуть профессору добром.

И отдельно, в нагрудный карман пиджака — того, единственного, парадного, который надевал только на похороны и редкие свадьбы, — положил он кое-что ещё. Маленькую визитную карточку, посоветовавшись с Николаем, оформил себе в той же подсобке у газетчика. Это была карточка не его. Это была карточка маленького магазина электроники в центре, где, как сказал Николай, продают современные мобильные телефоны. Двух-трёх моделей. Не самые дорогие, но настоящие, с кнопками, с антеннкой и даже у некоторых с маленьким экранчиком. И камера была — Николай подтвердил, бывает с камерой. На случай если совсем сторонникам прогресса. Сам он, конечно, такой брать не собирался, но визитку магазина положил в карман: вдруг старик потребует адрес.

— Ну вот, — сказал Дядя Жора Лизке, складывая всё на стол в прихожей. — Завтра поеду. Дослушаю.

Кот сидел рядом на полу, аккуратно обернув хвост, и наблюдал за приготовлениями с тем философским выражением, с каким коты вообще наблюдают за человеческими сборами в долгий путь.

— А ты, — Дядя Жора потрепал его, — ты дома сиди. Тебя в это, в Банковую, я с собой не возьму. Тебе и тут хорошо. Тут луна знакомая, тут миска, тут Тамара скоро вернётся.

Лизка медленно моргнул — одним глазом, потом другим. С пониманием.

* * *

Дядя Жора, в общем, мог бы поехать и в тот же вечер. Но не поехал. Что-то ему говорило, что к старику с Банковой надо приходить не с разгона, не на нервах, а с правильно собранной сумкой, в правильно подобранном пиджаке, с правильно купленным чаем и с правильно подобранной коробкой конфет — и обязательно днём, а не вечером, потому что вечером, по его старому электрическому опыту, всякий сложный разговор сворачивает не туда, особенно если собеседник у тебя желчный и прозрачный.

Поэтому остаток дня он провёл медленно. Купил Лизке нормального корма на четыре дня вперёд, на всякий случай — мало ли, вдруг с Банковой опять придётся в милицию, в банк или ещё куда-нибудь, чего у него с этим даром стало регулярно. Поставил Тамаре варенье из малины в холодильник, чтоб, когда приедет, сразу обнаружила. Протёр кухонную клеёнку. Сменил перегоревшую лампочку в туалете. Аккуратно сложил под подушкой паспорт, чтоб в случае чего был под рукой.

Лёг он спать рано — что для борщаговского электрика конца сентября было редкостью.

Лежал в темноте на своей половине кровати. Тамарина половина по-прежнему пустовала, ровно, как пустует место, на котором ждут. Лизка устроился на подушке рядом, у самого Жориного уха, и грел его горячим боком. На кухне тихо гудел «Норд». За окном горел тот же жёлтый фонарь, что и тысячу ночей до этого. И в этой ровной, привычной,