Дядя Жора. Электрик - Валерий Сопов

— Я в этом? — спросил он чуть слышно, заглядывая в экранчик ещё ближе. — В нём?

— Не совсем, — деликатно сказал Дядя Жора. — Камера вас, простите, не берёт. Только живых. Это, видать, физика такая. Но смотрите дальше.

Он включил функцию «контакты», нашёл Николая, нажал «видеозвонок».

Тоненько, по-космически зачирикало. Через секунд десять на экранчике появилась физиономия Николая — слегка размытая, в пикселях, в дешёвой пиксельной графике своего времени, — но узнаваемая, помятая, удивлённая. Николай сидел, видимо, у себя на кухне.

— Жора?! — изумился Николай. — Ты? Это ж ты?! Это работает?!

— Я, Николаш, — сказал Дядя Жора. — Это я. Я тут у клиента одного, показываю человеку, как оно есть. Скажи мне что-нибудь. Привет, например.

— Привет, — растерянно сказал Николай в свою камеру. — Привет, человек. Я Николай. Я сосед Жоры.

Городецкий рядом издал тихий, протяжный, благоговейный звук. Не было у этого звука словесного эквивалента. Но он явно означал «господи боже мой, я живу в эпоху чудес».

— Это что же, — прошептал он, не отрываясь от экранчика. — Это что же... сейчас этот ваш товарищ — он у себя дома? Сидит?

— У себя дома сидит, — кивнул Дядя Жора. — Николай, ты чай пьёшь?

— Чай пью, — подтвердил Николай.

— И я его, выходит, в его доме сейчас вижу. И слышу.

— Видите и слышите, — сказал Дядя Жора. — Так точно.

Городецкий медленно отстранился. Поднял на Дядю Жору прозрачные глаза. И впервые за всё их недолгое знакомство в этих глазах не было ни желчи, ни насмешки, ни презрения. Было что-то другое. Большое. Тихое.

— Лучше бы я этого, любезный, не увидел, — сказал он наконец. — Я ведь, знаешь, до этой минуты тешил себя мыслью, что прогресс без меня сильно не пошёл. Думал — провёл я электричество, ну и стой себе век. А оно, выходит, без меня вот куда. Без меня — туда, куда я и помыслить не мог. — Он помолчал. — Спасибо, что показал. От души. Я, конечно, помру теперь окончательно, но это не страшно. Я и так уже помер.

Дядя Жора, не зная, что на это ответить, сделал то единственное, что мог: захлопнул мобильник, ласково сказал Николаю в трубку «всё, давай, я тебе вечером звякну», и убрал аппарат обратно в коробку. Закрыл коробку. Поставил у стенки.

— Вот так оно, — сказал он. — А теперь мне работать надо. А то меня сейчас профессор чаем зальёт.

— Работай, — кивнул Городецкий. — Работай, любезный. Я постою. Я теперь не уйду. Я буду смотреть, как ты будешь чинить мой щиток. У меня, представь, после этой штуки чёрной даже на щиток нежные чувства появились. Странно. С полевой телеграфией так не было.

И Дядя Жора, фыркнув про себя, открыл свою сумку и принялся за дело.

Щиток он разобрал спокойно. Старые контакты вычистил до медного блеска, треснувшие фарфоровые пробки заменил на новенькие. Бухту своего благородного провода развернул, отмотал ровно столько, сколько нужно, отрезал. Уложил аккуратно по штробе, на старые скобы, без всякого нарушения исторического облика.

Городецкий смотрел.

Не вмешиваясь. Не комментируя. Тихо.

Но когда Дядя Жора достал из сумки автомат-предохранитель — новенький, в пластиковом ребристом корпусе, белый, с маленьким рычажком, — и стал примерять его к месту, где раньше стоял допотопный «жучок» с парой проволочек, всё переменилось.

Бронзовая лягушка в верхнем правом углу щитка явственно качнула башкой.

— Не, — сказала лягушка. Точнее — это была не она, это было её «не», но непонятно через что произнесённое, — потому что бронзовый рот не открывался, а звук всё равно ясно был слышен. — Не положено.

Дядя Жора замер. Покосился на Городецкого.

— Это... это что было?

— Это, голубчик, — спокойно сказал Городецкий, — мои химеры. Они, как ты, наверное, заметил, очень не любят перемен. Особенно в моём щитке. Лягушка эта, между прочим, на нём с тысяча восемьсот девяностого года сидит, она в курсе всех событий. И автомата твоего фабричного современного она тебе ставить не позволит.

— Почему?

— Потому что, любезный, — Городецкий усмехнулся, — это уже не реликвия будет. Это будет, прости, ремонт. Ремонт от реликвии отличается тем, что реликвия — это когда работает чудом, а ремонт — это когда работает по правилам. У реликвии есть душа, у ремонта — паспорт. Так что автомат, ты уж прости, оставь себе. Жучок поставь, как было. Жучок — это душа.

Дядя Жора посмотрел на свой новенький автомат. Хороший был автомат. Грустно его было обратно в сумку класть. Но спорить с бронзовой лягушкой, которая разговаривает, — это уж было выше его сил.

— Ладно, — вздохнул он. — Как скажешь, Владислав. Жучок так жучок. Но новый, на медной проволочке. Так чтоб правильно.

— На медной — можно, — согласился Городецкий. — Медь — это эстетично.

Лягушка в углу подтверждающе моргнула бронзовым веком.

Дядя Жора убрал автомат в сумку и принялся ставить хорошие, аккуратные жучки на новой меди. Дело двинулось снова. Городецкий снова смотрел молча, без комментариев. И всё было хорошо — ровно до того момента, когда Дядя Жора, доделывая последний контакт, по привычке решил «прозвонить, чтоб уж наверняка», и потянулся отвёрткой к нижнему — тому самому — контакту.

— Жора, — сказал Городецкий из-за плеча. — Не надо.

— Чего не надо? — машинально спросил Дядя Жора.

— Не лезь. Не тяни отвёртку. Поверь старому архитектору.

Но Дядя Жора, увы, уже потянул.

И — Дядя Жора знал, ещё до того, как коснулось, ещё до того, как треснуло, — знал, и всё равно не успел отдёрнуть, и всё равно коснулось.

Треск. Вспышка. Удар.

Темнота.

* * *

В темноте был дождь. И будка. И стена воды. Дядя Жора знал — он только что в этой стене побывал, секунду назад. Только что. И из неё в него полетел знакомый голос — желчный, скрипучий, на этот раз почему-то очень спокойный: «Хватит, Жора. Скучно. Попробуй новенькое».

А потом — другой голос. Тот самый. Гулкий, древний, идущий из самой кости. Только теперь он говорил вкрадчиво. И медленно. И каждое слово ложилось отдельно, как камень в кладке:

— Кончилось проклятие Великого шамана, Георгий. Ты услышал — и ты помог, как мог. Ты теперь не должен им больше. Они сами тебя