Дядя Жора. Электрик - Валерий Сопов

Лягушка в верхнем правом углу щитка одобрительно качнула бронзовой башкой.

А далеко-далеко в Глухове, в маминой хате, Тамара, наклонившись над банками с консервацией, на секунду вдруг разогнулась и прислушалась к чему-то такому, чего и сама не поняла. Прижала ладонь к сердцу.

—Жора, — пробормотала она. — Жорка ты мой. Что ж ты опять.

И снова склонилась к банкам.

А Лизка в это самое время, на борщаговской кухне, на той самой клеёнчатой жёлтенькой клеёнке, вдруг, ни с того ни с сего, тихо, протяжно мяукнул. И посмотрел на закрытую входную дверь. Потом на холодильник «Норд» с синим дельфином. Потом снова на дверь.

И — не дождавшись ни хозяина, ни ужина, ни того, чего ждут все коты во вселенной, — обиженно отвернулся и пошёл спать на пыльный шкаф.

Глава 12. Мужик, выпить есть?

В которой главный герой обживается в первобытной Владимирской горке за сорок тысяч лет до собственного рождения, добирается до знакомой пещеры, слышит из её темноты тот самый вопрос, ради которого мужики и заходят в этом городе к гаражам, и знакомится с её жильцами — Жекой из параллельной Земли и Ахмедом из Атлантиды.

Сорок тысяч лет назад

Что-то крупное в глубине леса ещё раз переступило с лапы на лапу.

Дядя Жора замер. Сердце у него стучало где-то между лопатками — никогда раньше не замечал, что оно может стучать так высоко. Ушами он слышал всё: и это переступание, и тихий шорох листа над головой, и далёкий, ровный плеск Днепра под обрывом, и ещё какой-то отдельный мерный гул — то ли крови у себя в висках, то ли каких-то насекомых, у которых здесь, видимо, был свой собственный, отдельный от мира двадцать первого века, праздник вечера.

Он стоял спиной к обрыву. Глядеть на мобильник, который светился у него под ногами на чёрной лесной земле, не хотелось — мобильник он, во-первых, всё уже про себя сказал, во-вторых, мобильнику Дядя Жора верил теперь весьма умеренно. А глядеть в глубину леса, откуда раздавался переступ, тоже не хотелось. По двум противоположным причинам, и обе одинаково плохие. Если глядеть и не увидеть — значит, там действительно что-то такое, что увидеть нельзя. Если глядеть и увидеть — это, возможно, будет последнее, что Дядя Жора в этой жизни вообще увидит.

Поэтому он постоял ещё секунд десять с закрытыми глазами. Подышал.

И — медленно открыл.

В глубине леса было темно, тихо и густо. Никаких глаз во тьме не светилось, никаких лап больше не переступало. Большое и тяжёлое, судя по всему, послушав-послушав появление нового человека на своей территории, неторопливо решило, что человек этот, во-первых, мелкий, во-вторых, бестолковый, в-третьих, никуда от него не денется, — и пошло пока что заняться более насущными делами. Время поужинать у них, видимо, было ещё впереди.

«Спасибо тебе, родной, — мысленно сказал Дядя Жора. — Поживи ещё. И я поживу ещё. Поживём вместе».

Он наклонился, поднял с земли мобильник. На экранчике уже не горело никакое «Соединение установлено», — экранчик был просто тёмным, и в правом верхнем углу слабо мигала иконка, которая, как Жоре когда-то объяснял Николай, означает «нет сети». Самое подходящее значение, какое только можно представить.

—Сети у нас нет, — буркнул Дядя Жора вслух. — Ну да, ну да. А чему тут быть-то, сети. Тут, рыжий, и проводов-то ещё не изобрели. — Он сунул мобильник во внутренний карман, поглубже, поближе к телу. Чтобы не отсырел.

И только когда мобильник лежал у сердца, Дядя Жора впервые позволил себе оглядеться нормально.

* * *

Над ним стоял Чумацкий Путь.

Тот самый, какой он, может быть, и видел в детстве, лет шесть ему было, когда отец возил его в Глухово к Тамариным родителям — они тогда ещё не знакомились, конечно, отец вообще ездил по своему кузнечному делу, ковать какую-то решётку для местной церкви, — и поздно вечером они сидели на крыльце у тёщи (Тамариной матери, бабы Стёпы, она ещё была не тёща, она была просто хозяйка), и над хатой висело такое же небо — белое, плотное, поперёк всего чёрного. Молочное. С тех пор он этого неба над Киевом не видел. Над Киевом небо всегда оранжевое от фонарей.

А тут — никаких фонарей. Тут вообще не было ничего, что светило бы, кроме звёзд и далёкого глянцевого зеркала Днепра внизу. Внизу, под обрывом, лежала вода, и в воде лежал Чумацкий Путь, отражённый, ровно такой же белый и поперечный, как наверху. Получалось — два. Один настоящий, один в воде. Между ними, как в зажатой ладони, стоял Дядя Жора Коваленко, киевский электрик, в куртке, в кепке, с потёртой сумкой через плечо, на месте, где когда-то, через сорок тысяч лет, будет — но ещё не есть, — памятник князю Владимиру.

И вот в этот момент с Дядей Жорой случилось то, чего он никак не ожидал.

Его шарахнуло. По-настоящему — не током, током его уже шарахали трижды, надо признать, мастерски. А шарахнуло его памятью — той самой, домашней, которая всегда лежит у мужика глубоко в груди и никогда не достаётся без повода. А тут — достали.

Потому что место было то самое.

* * *

Тридцать лет назад. Без четырёх дней. Был июнь, ночь, и не сорок тысяч до нашей эры, а одно тысяча девятьсот семидесятое плюс-минус, и Дяде Жоре было не сорок семь, а семнадцать, и Тамара ему была тогда не Тамара, а тощенькая Тома Сидоренко из параллельного класса, девочка с двумя косичками, которая на школьных вечерах танцевала только с одним мальчиком, и этот мальчик был — он, Жорка Коваленко.

Дядя Жора это место узнал.

Он стоял точно на том самом пятачке, где когда-то стоял парапет — каменный, низкий, гладко отполированный задницами тысяч киевских влюблённых. Парапета не было, конечно. Парапет ещё не родился, не отлили его, не привезли, не сцементировали. Не было и плитки, на которой парапет стоял. Не было фонарей. Не было дорожки. Не было лавочек, где сидели парами, не было пары алкашей у дальней лавки, обсуждавших со страстной интимностью что-нибудь стратегическое. Не было даже самого князя — каменный, на чугунном